– Слышу – ты стонешь. Подошел, хотел разбудить – кольцо увидел. Снял – ты и очнулась. Страшное что-то видела?
– Я видела тьму… и я уже когда-то видела ее… раньше. – Устинья взялась за голову. – Не помню… И правда, нехорошее это кольцо. Куда же это оно занесло меня?
– На ночь не надевай. Не по силам тебе туда ходить, куда оно путь проложит.
– Возьми его себе, дядька! – Устинья с неприязнью взглянула на кольцо, положенное Куприяном ей на одеяло. – Пусть у тебя. Боюсь я его.
– Оно не мое. – Куприян качнул головой. – Не мне назначено. Боишься носить, не носи, но храни у себя. И никому, смотри, не отдавай! – строго закончил он. – Как бы ни просили. Кто бы ни был.
– Постой, дядька! – окликнула Устинья, когда Куприян уже повернулся, чтобы уйти на свой тюфяк. – Что же это за кольцо? Демка сумежский… Может, не стоило мне у него кольцо брать? Боюсь я! Как та девка из сказки, за которой жених-мертвец приехал…
– Демка-то живой! – Куприян хмыкнул. – Тут не сомневайся.
– Ты, что ли, меня за Демкой видеть хочешь? – с недоверчивым удивлением спросила Устинья. – Что он тебе за зять? Будто мы получше не найдем!
– Может, такого мне и надобно. – Куприян вернулся и сел возле нее. – Эх, Устяша! Ты смотри, Демку из рук не выпускай. И кольца ему назад не отдавай. Пусть он лучше тебя невестой считает. Так сохранее будет. А то ведь до него другая охотница есть.
– Та, что на Гробовище? – догадалась Устинья, и как будто через душу потянуло сквозняком.
– Та самая. Приглянулся он ей, да взять его трудно. Он и первенец у родителей, и кузнец, за ним сила огня небесного. А он к той силе еще другую прибавляет. Кольцо вот добыл… может, еще кое-что добудет полезное. Настанет полонь – поведу его…
– Куда? – Устинья в испуге схватилась за руку дядьки.
– В лес дремучий! И там уж кто кого…
– Дядька, что вы задумали? – Устинья с мольбой сжала его руку. – Ты хочешь… колдуном его сделать? Зачем?
– Силы в нем много, в Демке. Да не знал он, куда ее девать, вот и прожил, на одно шалопутство ее тратя.
– Но неужто и другой дороги ему нет, кроме как в колдуны? Не справится с бесами – навек погибнет!
– Пока что бесы на нем верхом катаются. Не выдержит – невелика потеря. А примет науку – станет бесами повелевать. Нужен он нам, Устяша, – добавил Куприян, видя ее огорчение. – С волколаком управиться трудно. А это, может, и не последняя еще наша беда…
– Какая же еше беда?
– Знал бы я… Смотри, кольцо береги, – повторил Куприян и ушел спать.
Не решаясь больше надевать лесной перстень, Устинья завязала его в платок и убрала под подушку. Подумала о том, что дядька ей сказал. Покойница с Гробовища нацелилась на Демку? Недаром же он захворал тогда, как с ней повидался… и бредил о поцелуях. Устинья вдруг ощутила прилив ревности и гнева, как будто другая пытается увести у нее нареченного жениха. Еще нынче вечером Устинья не считала Демку таким уж сокровищем и с трудом верила, что между ними случилось нечто вроде тайного сговора. Что она правда почти пообещала выйти за него, а не в шутку, как в игре на посиделках. Но при угрозе, даже подозрении на угрозу, все в ней возмутилось. Хорош Демка сумежский или плох – деве с Гробовища она его не отдаст. От такой «невесты» никому добра не будет, а он все-таки человек, не пес! И снова Устинья принялась твердить, засыпая:
– Взыщи, Господи, душу девы Евталии, коли возможно, помилуй, да не поставь мне во грех молитвы сей, и да будет твоя святая воля…
Имя… Может, во сне что-то говорилось не о луне, а о чьем-то имени? Именах? Было чувство, что это очень важно, но вспомнить услышанное во сне было так же невозможно, как проследить путь мухи в воздухе.
Утром Устинья, одеваясь, сунула узелок с перстнем за пазуху, потом передумала, продела в кольцо ремешок и повесила на шею, под сорочку, – так не вывалится. Надевать перстень она не собиралась, но и оставлять не хотела. Так и носила его с собой, когда ходила к скотине, по воду и в огород. Разговор с дядькой оставил в ней впечатление, что перстень этот важен, и не только ценностью золота. Как будто его могут украсть… а эта кража будет опасна для Демки. Казалось, с этим перстнем сумежский молотобоец доверил ей нечто важное, и Устинья чувствовала себя обязанной это важное сберечь.
Вчерашний сон не забывался – так и стоял где-то внутри, как темная вода на дне глубокой ямы. Устинья и хотела бы его забыть – мало ли жути порой приснится. Но это была не простая жуть. Не покидало чувство, будто все это – непроглядную тьму, ужас безнадежности – она уже видела раньше. Этот сон не первый? Но лесной перстень перед сном она надевала впервые. Пока доила корову, пропалывала гряды, варила щи – все думала о той тьме, о проблеске света где-то наверху… Луна? Кто-то хотел украсть луну? Говорят, ведьмы посягают украсть звезды и съесть месяц, даже песня такая есть. Устинья нахмурилась, вспоминая.
