– Дядька! Да с кем ты бранишься?
Куприян обернулся, увидел ее испуганные глаза. Устинья его перекрестила.
– Думаешь, я умом рехнулся?
– На кого ты кричишь? На Черныша?
Устинья огляделась, но пса не увидела.
– Да если бы! Со вчерашнего какой-то бес мне под ногами путается! На этом самом месте! – Куприян сердито топнул. – Говорит, а на глаза не кажется!
– Господи Иисусе! Что говорит-то?
Куприян подумал, пытаясь вспомнить. До того он был так потрясен сами голосом ниоткуда, что не вслушивался.
– Где взял, вроде спрашивал…
– Что – взял?
– А леший его матерь ведает…
– Ты что-то брал?
– Да что я у кого брал?
– Ты кому-то, может, кун[4] должен?
– Никому я не должен! На погост уплачено у нас… да тогда пришел бы человек от Трофима да и сказал! А тут…
– Положь где взял! – прозвучало где-то рядом.
– Вот! – Куприян огляделся дикими глазами. – Слышала ты?
– Дядька… – Устинья сошла с крыльца и взяла его за локоть. – Что творится-то? Пойдем-ка в избу, тебя, вон, снегом замело! – Она стряхнула белые крупинки сего плеча. – Или хоть шапку надень!
– Да леший с ней, с шапкой! Ты слышала, что он сказал?
– Я ничего не слышала!
– «Положь где взял» – вот что он сказал!
– Он – кто?
– А чтоб я знал!
На их оживленный говор из-под крыльца выбрался Черныш. Повилял хвостом, ткнулся мокрым носом в руку Устиньи, потом отошел, понюхал серый камень под стеной избы… и вдруг залаял. Отскочил, припал к земле, зарычал, показывая зубы.
Куприян и Устинья молча смотрели на камень. Потом Куприян отцепился от племянницы, подошел и остановился над самым камнем. Оглядел его и с осторожным, угрюмым вызовом осведомился:
– Ты, что ли, со мной разговариваешь?
Камень молчал – как ему и положено. Но Куприян уже напал на разгадку, и она казалась ему куда менее безумной, чем шутки кого-то из соседей.
Осторожно потыкав камень носком поршня, Куприян нагнулся и с натугой – «Тяжелый, бесяка!» – перевернул его. Устинья подошла и снова встала рядом. Зная, что за человек ее дядька, она не удивилась его попыткам поговорить с камнем. Он в былые годы и не то еще мог, а тут камень завел беседу первым…
Поначалу яснее не стало. Все трое молчали, снег продолжал идти – мелкий, но частый. А потом…
– Дядька! – зашептала Устинья и снова вцепилась в локоть Куприяна. – Видишь?
– Лихо его маать…
Тут и Куприян увидел. Снег, падая на камень, скапливался в углублениях, таких мелких, что иначе их было не заметить. И вот на серой, вымазанной землей поверхности камня проступили черты… черты лица. Черта снизу – рот, над ней продольная – нос, еще две поперечные – брови, а под ними точки глаз… Все это находилось ближе к верхнему концу камня, под шапочкой.
– Это что же такое? – прошептала Устинья.
– Это, Устяша, идольский бог. – Куприян похлопал ее по озябшей руке, державшейся за его локоть. – Вот что я, стало быть, из земли выпахал…
– Как же он туда попал? – От испуга Устинью пробрала дрожь, голос сел.
– То поле… там при дедах лес был… Может, он в лесу…
– Да с каких же времен?
– А с тех самых, с идольских. Тризна – там курганы с идольских времен. Вот он при них и был, знать.
– Тому уж двести лет с лишним, как в нашем краю идолов повергли!
– Ну вот он двести лет в земле и лежал. Может, Добрыня с Путятой его сбросили да зарыли, а может, он сам в землю ушел, как появились у нас в волости Христовы люди…
– Как Великославль под воду ушел, так, видно, и боги все старые… – начала Устинья и поправилась: – То есть бесы, что прежде за богов почитались!
– Знать, так…
– Что же нам теперь делать, дядька?
Куприян подумал. Ни в какую баню, конечно, каменного бога пристроить нельзя, и надо от него избавиться как можно скорее. Почесал бороду, огляделся.
– Сделаем, как он сказал, – свезем на поле да зароем. Будто и не было его. Только поглубже.
– Сейчас свезем?
– Нет, люди увидят. Левша живо углядит – что это ты, скажет, сосед, какие-то камни в поле хоронишь? Как стемнеет, так и…
– В темноте-то боязно!
– Не укусит он меня! Пока, давай-ка, – Куприян опасливо глянул на ворота и заторопился, – принеси соломы, что ли, закрой его. А то зайдет кто, увидит, – беды не оберешься! Скажут, Куприян-то волхв за старое взялся, идольского бога к себе на двор притащил! Только, скажут, попы все из волости повывелись, он тут идольскую веру заново хочет развести…
Зная, как опасается ее дядька попреков – взялся-де за прежние свои дела! – Устинья побежала за соломой. Каменного бога спрятали, но до самого вечера все у нее валилось из рук. Проходя мимо соломенной кучи, Куприян тревожно на нее посматривал, но каменный бог вел себя тихо – знал, проклятое идолище, что добился своего…
– Да лешачья ж матерь!
