– Ты что же – меня трусом считал? – Демка набычился. – Что смогу старого деда и мальцов перед этим хреном курячим бросить и бежать? Я того и не думал! Не хочу больше нечистой силы бояться, будет с меня! Хочу научиться… ее одолевать. Научи, дядя Куприян! Я смогу. Не видел ты, как мы с Хоропуном на Черное болото ходили!
– Ну, расскажи. – Куприян ровно положил ладони на колени, настраиваясь слушать. – Я уж слыхал, сгинул Хоропун? Тебе та мертвеница оплеуху дала, а его себе забрала? Как же ты отбился?
– Его забрала?
Демка, сперва опешив от этих слов, вдруг взглянул на дело по-иному. Все началось перед Ярилой Зеленым – с того, что Хоропуну во сне явилась дева Евталия и пообещала открыть клад… И не она ли была той боярыней, что приехала во сне «коня подковать»? Так обещание клада было вздором, обманом? Приманкой для жадных глупцов, думающих, что можно вот так просто на пустом месте богатым стать, серебро из болота добыть? А уж выплыть на другой стороне озера лукавой обитательнице гроба – труд невелик.
– Ёжкина касть…
Демка сидел, как мешком по голове ударенный. Куприян терпеливо ждал, а в глазах его светилось понимание и некое новое любопытство…
До Усть-Хвойского монастыря от Барсуков добраться было совсем просто: на лодке вниз по течению сперва Ясны, потом Хвойны. При впадении Хвойны в Ниву он и стоял, как говорили, вот уже более ста лет. Основали его, как и многое в Великославльской волости, новгородские бояре Миронежичи. Первой его игуменьей была дева из рода Миронежичей, и это вошло в обычай, соблюдаемый до сих пор. Мать Агния, нынешняя игуменья, в волости считалась за чудо сама по себе. При виде ее Устинье каждый раз хотелось наклониться, признавая ее духовное превосходство, столь же заметное, как разница в росте между нею и простыми людьми. Мать Агния, женщина лет тридцать или несколько больше, ростом и сложением была как десятилетняя девочка, но это не мешало ее величию, ее властной и притом мягкой повадке. Не она казалась маленькой перед прочими людьми, а они перед ней – неуклюжими верзилами.
– Зайди ко мне, – кивнула мать Агния Устинье, когда утреня закончилась и монахини стояли перед крыльцом своей маленькой деревянной церкви, провожая отца Ефросина. Тот жил в своей келлии за оградой монастыря и трижды в день приходил служить.
Монастырь прятался в лесу, в версте от берега Нивы. Высокий тын окружал площадку, где в середине стояла церковь Благовещенья с пристроенной к ней трапезной, напротив – маленькие срубные келлии. Позади, за тыном, стоял скотный двор, за ним – огороды за плетнем. Собирая с волости дань, Нежата Нездинич, родич матери Агнии, уделял инокиням часть хлеба для пропитания и воска для свечей, но чтобы прокормиться, им приходилось трудиться не покладая рук. Для огородов шла горячая пора – перекапывать, высаживать рассаду, сеять семена, – и все эти дни Устинья была занята, так что даже у нее, молодой сильной девушки, заболела спина. Мать Агния благословила ее пожить в монастыре, потрудиться, пока решит, стоит ли ей остаться. Помощь Устиньи была очень нужна: из девяти инокинь шесть были стары, хворы и малосильны. Устинья одна за день делала больше, чем три других работницы.
Все думала: как там дядька? Мужчине на огороде работать не годится – ничего не вырастет, и Куприян, надо думать, наймет кого-нибудь в деревне, старую Перенежку и ее внучку Настасею. Следить, как они работают, ему будет некогда – еще ведь сеять, бороновать. На прощание она снова упрашивала его жениться, иначе в избе совсем перестанет пахнуть жилым. Устинья знала, что шишигам из горшка постоянно требуется работа, но дядька дал ей слово не пользоваться ими без крайней нужды.
Вслед за матерью Агнией Устинья прошла через площадку к срубам-келлиям. Игуменью сопровождала ее келейница, сестра Виринея, готовая исполнить любое повеление.
Келлия игуменьи ничем не отличалась от прочих – была почти так же тесна, бревенчатые стены ничем не прикрыты, а единственная роскошь – образ Богородицы новгородского письма, настоящая икона, а не те резные, деревянные, которых архиепископ не признал бы. В серебряном окладе с самоцветами, с лампадкой красного царьградского стекла, образ вносил в тесное помещение отпечаток роскоши духовных богатств.
