— Побои? — догадался Яков, который и сам был выходцем с кафедры пиковых нагрузок. — Вахтанг — большой умница и настоящий учёный, но в личной жизни сущий неандерталец. Единоличник и страшный ревнивец. Как влюбится в кого, так и начинает кулаки распускать. Один эпизод даже на товарищеском суде разбирали. Но профессор его ценил, всё перевоспитать пытался, дело так ничем и не кончилось.
— О как! — прищёлкнул я пальцами. — Спасибо за информацию!
Товарищеский суд, значит? Очень интересно!
Вернувшись в кабинет, я сунул протокол в портфель и начал одеваться.
— Ты уже всё? — удивился Касатон. — Отработал на сегодня?
— Если бы! — вздохнул я. — Пойду с коллегами касательно этого типа пообщаюсь.
— А чего ты так в него вцепился-то?
— Сигнал поступил, — отделался я полуправдой и выскользнул из кабинета, поспешив предупредить сим немудрёным образом неудобные расспросы.
На улице порыв стылого ветра швырнул в лицо колючую снежную крупку, я пониже опустил кепку, поднял воротник пальто и отправился на кафедру пиковых нагрузок. Переговорил с активистами ячейки Февральского союза молодёжи, но секретаря на месте не оказалось, его сказали искать в лабораторном корпусе.
Я последовал этому совету, навёл справки на вахте и вскоре заглянул в кабинет, где хмурился у исписанной длинными формулами доски молодой человек в белом халате.
— Вахтанг Рогоз? — переспросил он, вытирая пальцы от мела замусоленной тряпкой. — В нашей ячейке Вахтанг не состоит.
— А звали?
— Конечно звали! — уверил меня секретарь. — Лично его приглашал!
— И что же он?
— Сказал, что в гробу и белых тапочках нашу общественную жизнь видит.
Я сделал пометку в блокноте и задал очередной вопрос:
— Говорят, он на почве ревности общественный порядок и прежде нарушал?
Секретарь ячейки с обречённым вздохом кивнул.
— Нарушал. Но это ещё до моего назначения было!
— Хорошо его знаете? Меня даже не он сам, а его бывшие девушки интересуют.
Молодой человек наморщил лоб.
— Пожалуй, смогу нескольких назвать. Но далеко не всех. Шибко он влюбчивый.
Имён набралось с полдюжины, заодно я выспросил фамилии тех, с кем у Рогозы случались конфликты, уточнил дату проведения товарищеского суда, а после попросил дать вспыльчивому аспиранту объективную характеристику.
— Сразу и напечатайте, — указал я на пишущую машинку.
Молодой человек в такой малости представителю студенческого самоуправления отказывать не стал, и очень скоро я шагал по коридору, по диагонали просматривая текстовку.
Политическая незрелость, обособленность, игнорирование общественной деятельности, беспорядочная личная жизнь, собственническое отношение к женщинам, конфликтность, систематические драки, а в довершение всего — высочайшая квалификация и особое отношение со стороны профессора Чекана.
То что надо! Жаль только должность у подписавшего характеристику не та, чтобы к ней всерьёз отнеслись. Но это дело поправимое.
Бюро институтской организации Февральского союза молодёжи занимало несколько помещений на верхнем этаже главного корпуса, расположение — престижней некуда, да только комнатушки те были откровенно крохотными, и людям приходилось в них не просто тесниться, а буквально сидеть друг у друга на головах. Впрочем, второму секретарю выделили персональную каморку, где при включённом радиоприёмнике можно было даже не особо опасаться, что разговор расслышат соседи.
Я постучал в дверь с табличкой «И. В. Снегирь, второй секретарь», сразу приоткрыл её и заглянул в кабинет с письменным столом, узким окном, шкафом и портретом Баюна рядом с республиканским гербом.
— Не помешаю?
Инга оторвалась от печатной машинки, откинула с лица русую чёлку и улыбнулась.
— Здравствуй, Петя! Давно не появлялся!
— В отпуск же ездил. Неделю в Зимске провёл.
— Новый год с родными встретил? — вздохнула барышня. — Везёт!
Я прикрыл за собой дверь и ухмыльнулся.
— Да я лучше бы вдвоём с тобой под бой курантов…
— Ой, брось! — рассмеялась Инга. — Чего пришёл?
— Считаю, нашим организациям надо теснее взаимодействовать друг с другом, — сказал я и многозначительно похлопал ладонью по столешнице. — Гораздо теснее!
Инга покрутила пальцем у виска.
— Ты о чём-нибудь другом думать способен вообще?
— Увы, только о другом и приходится думать, а тебя, вот, увидел и сразу накатило. — Я расстегнул портфель и принялся выискивать в нём нужный листок, попутно спросил: — Нога как?
— Ломит к перемене погоды, но терпимо.
— Не отнимается?
— Давно уже нет. Твоя техника отлично работает.
Я покачал головой.
— Она просто купирует симптомы и полноценную реабилитацию заменить не сможет.
— Уже всё хорошо! — отрезала Инга, ясно давая понять, что разговаривать на эту тему не расположена.
Она очень быстро восстановилась после полученных летом травм, но левая нога изредка отнималась, вот я и поставил бывшей однокласснице технику дублирования сигналов нервной системы. Ей бы вдобавок на курс реабилитации походить, да куда там! Инга с головой ушла в учёбу и общественную работу, словно что-то кому-то хотела доказать.
Кому-то, только не мне. Отношения у нас остались… ровными.
Пожалуй, именно так.
