Нелюбовь полностью

Вы смотрите на небо? Хотя бы иногда? Вот и я – очень редко. А мой брат смотрел. Всегда. Я его таким и запомнила: худеньким шестилетним мальчиком в широких штанишках, смотрящим в небо, приоткрыв рот.

Облака. Вот, что он любил. Он говорил мне, что хотел бы сидеть на самом мягком облаке, свесив ноги, и чего-нибудь хотеть. Он так и говорил «хотеть». «Чего хотеть-то?», спрашивала я. А он задумчиво отвечал: «Сначала я бы хотел мороженого, потом поймать большую рыбу и ничего не бояться». «А на земле нельзя этого хотеть?». «На земле не интересно», – вздыхал он.

Жили мы и правда, неинтересно. Как-то обычно, ничем не выделяясь. Разве что мать была всегда задумчивой, погружённой в себя. Как и он. Мне кажется, за это она его и любила. Больше, чем меня. Он был маленькой копией её: голубые глаза, обрамлённые чёрными ресницами, худое скуластое лицо (из-за этого он выглядел старше своих лет), маленькие нос и рот.

Да, у него были голубые глаза. А цвет глаз матери я не помню. Возможно потому, что, когда мать разговаривала со мной, она смотрела куда угодно, только не на меня. Будто я была ей неприятна. Но как она смотрела на своего сына! Мягко, нежно, любовно, как луч солнца, который согревает своим теплом первый весенний цветок. Мать никогда не ласкала нас, не целовала. Если мы с братом сами обнимали её, она лишь гладила сына по голове и слегка хлопала меня по плечу. Вот и все нежности.

Отец? А что отец? Он всё время работал. А в свободное время пил. Но он никогда не буянил. Если приходил пьяным, тихо ложился в кровать и засыпал. А утром мы его уже не видели. Он не был с нами, детьми, ни груб, ни добр. Он нас не замечал. Иногда спрашивал меня, как дела в школе. Я отвечала: «Хорошо». Отец кивал головой и терял ко мне интерес. Лучшим его другом был телевизор. Он подолгу сидел у экрана с пультом в руках, переключая кнопки с одного канала на другой. В это время он ничего не видел и не слышал вокруг себя. Раньше я думала, что его настолько сильно увлекали какой-нибудь фильм или передача. Но сейчас я понимаю, что так отец уходил от реальности, терялся в пространстве. Телевизор создавал шумовую завесу от реальной жизни. Зачастую он даже не понимал, что смотрит, и никогда не мог ответить на вопрос, о чём фильм.

Я училась, смотрела за братом и помогала матери по хозяйству. Жили мы в небольшом посёлке в своём доме. Дом был маленьким (две комнаты, кухня), но чистым и светлым. Благодаря нам с матерью. И были книги. Не много, но достаточно, чтобы заполнить видавший виды шкаф в прихожей. Мать говорила, что часть книг принадлежала её семье, а часть она купила ещё до замужества. Мать любила читать перед сном и нас с братом приучила. Я довольно рано начала читать Бальзака, Мопассана, сестёр Бронте. И уже лет с десяти я точно знала, чего хочу: уехать учиться в большой город, выйти замуж за парня из хорошей семьи и больше никогда не возвращаться в это унылое место, где мы с братом коротали своё детство.

Училась я легко, никаких трудностей не испытывала. Учителя наши звёзд с неба не хватали, учили нас спокойно, без суеты, но как-то вяло, без искорки. Я успевала по всем предметам, но в отличницах не числилась. И была искренне удивлена, что когда я покидала свою школу, дом, свою прежнюю жизнь, некоторые учителя с теплотой обнимали меня и говорили, что я была одной из лучших учениц в их жизни. Ведь я считала себя серой мышкой, неприметной и неприхотливой. А меня, оказывается, ценили. Почему же раньше они молчали и будто не замечали меня?

Трагедия? Нет, смерть отца не стала для меня трагедией. Мне было десять, брату четыре, когда однажды осенью отец поздно пришёл с работы сильно пьяным. По своему обыкновению сразу лёг спать, а ночью приехала «скорая» и увезла отца в больницу, откуда он уже не вернулся. Через три дня на похоронах я услышала от болтливых соседок, что отец отравился палёной водкой. Пил он, конечно, не один. Но смерти оказался нужен только он. Его собратья по несчастью отделались промыванием желудка и неделей на больничной койке.

До похорон мать даже не плакала. А на кладбище, когда начали закапывать могилу, мать вдруг упала на колени, закрыв лицо руками, и я увидела, как из-под её ладоней потекли слёзы.

Мне было жалко отца. Но я отчётливо помню, как на кладбище мне пришла мысль, что нам втроём будет лучше. Мать будет больше нас любить, а мы с братом будем заботиться о ней. Но ничего не изменилось.

Мать много работала: нянечкой в саду, помогала кому-то по хозяйству, по вечерам мыла полы в школе. Дома была такой же тихой и безучастной. И лишь брату доставалась толика её тепла. Бывало, возьмёт его ладони в свои, прижмёт к губам, что-то пошепчет и улыбнётся. В такие минуты я думала, что сейчас она меня позовёт, приласкает, и мы будем сидеть втроём в обнимку и тихо разговаривать. Но нет…

А через два года брат утонул. В речке, которая течёт недалеко от посёлка. Речка небольшая, но полноводная, с быстрым течением. Она приняла брата бесшумно, даже как-то буднично, с тихим вздохом облегчения.