Вскакиваю на ноги, сжимаю кулаки и презрительно цежу:
— А Ларка тебя уважала! Э-э-эх, ты…
Калека дергается, как от удара. Потом прищуривается и цедит в ответ:
— На что ты готов, чтобы отомстить?
Усмехаюсь:
— Да на все!!!
— Тогда садись и слушай…
Колеблюсь. Потом все-таки падаю на лавку и превращаюсь в слух.
— Граф Ареник — воин, каких еще поискать. Он силен, умен и… крайне любит жизнь. Поэтому вне своего замка передвигается со свитой из нескольких очень хороших рубак…
— Знаю. Видел…
— Тогда ты должен был понять, что убить его с наскока у тебя не получится…
— Понял. Потому и пришел…
— Значит, тебе нужна умение, скорость, сила и, наверное, выносливость. Так?
Оспаривать очевидное — глупо. Поэтому я просто киваю.
— Все это появится у тебя лиственям к пятнадцати в ЛУЧШЕМ СЛУЧАЕ. Значит, до этого момента о мести придется забыть. И делать все, чтобы к моменту, когда о ней можно будет вспомнить, ты оказался как можно более подготовленным…
Резон в его словах был. Поэтому я снова кивнул.
— А до пятнадцати ты должен как-то выжить. Впрочем, к этому я вернусь чуть позже. Пока давай подумаем, где и чему ты можешь научиться. Согласен?
— В ополчении… — буркнул я.
— В ополчении не учат! Ничему! Кроме того, в войнах оно используется, как затычка для каждой бочки. Поэтому солдаты мрут, как мухи. И большая часть этих «мух» — новобранцы. Короче говоря, идти в солдаты — это смерть… Или увечье…
Он — замолкает, переводит дух и зачем-то смотрит в окно.
Жду. Молча. Пока он соберется с мыслями и продолжит.
Поворачивается. Откидывается на стену и скрещивает руки на груди:
— Мне кажется, что единственная возможность чему-то научиться — это попасть в охрану купеческих обозов: воины там умелые, знают, с какой стороны браться за оружие и, главное, всегда готовы научить. Конечно же, не всех, а только того, кто бьется с ними рука об руку…
Обозы я видел раза два. Издалека. И даже не представлял, что у них есть охрана. Поэтому подаюсь вперед и таращу глаза, чтобы не пропустить ни слова.
— Попасть в гильдию охранников почти нереально — они не берут людей со стороны. Тем более — детей…
«Не берут?» — повторяю я про себя, а потом вспоминаю сказанное им «почти». И вопросительно смотрю на Данора.
— Но если ты вырастешь ОЧЕНЬ сильным, то у тебя будет шанс…
Смотрю на свои тоненькие ручки и вздыхаю — сильным меня не назовешь. Даже из жалости…
Старик замечает мой взгляд и усмехается:
— Это — дело поправимое. Если, конечно, тебе хватит упрямства.
— Хватит…
— Тогда поговори с Браззом — может, он возьмет тебя в подмастерья?… — Кро-о-ом?
Я вернулся из прошлого и уставился на стоящую передо мной баронессу.
Мокрые волосы, обрамляющие бледное лицо, синие, трясущиеся губы, мурашки на тоненькой шейке, красные, опухшие пальцы — за время моего забытья ее милость промерзла насквозь. И теперь прилагала все усилия, чтобы не дрожать и не стучать зубами.
— Я — все… — буркнула она и поежилась.
Я посмотрел на ком окровавленного тряпья, которое требовалось постирать, мысленно пообещал, что сделаю это как-нибудь потом, подтянул к себе посох, кое-как встал и поплелся вверх по склону. Стараясь переставлять ноги как можно быстрее, чтобы баронесса могла согреться на ходу. И надеясь, что в конце этого пути я смогу прилечь и не бередить свои раны хотя бы полчаса.
Увы, мои надежды не оправдались — ввалившись в дом, леди Мэйнария затравленно посмотрела на нетопленную печь, забралась на свое ложе, подтянула к себе ноги и обхватила их руками. Потом закрыла глаза и уткнулась лбом в колени.
Я посмотрел, как ее трясет, и… снова вышел из дома. На этот раз — за сушняком…
…Мохнатая еловая лапа, отливающая серебром, еле заметно качнулась, замерла и… брызнула иглами, пропуская сквозь себя рвущуюся из темноты Смерть. Короткий свист, хруст разрываемых колец — и граненый наконечник арбалетного болта, пробив кольчужный койф, впился в шею моего отца.
— Папа-а-а!!! — срывая горло, закричала я, рванулась к телу, медленно клонящемуся на бок, открыла глаза и наткнулась на взгляд Бездушного. Полный сочувствия и понимания!
Зажмурилась. Уткнулась лицом в насквозь мокрый полотняный мешок с чистыми рубахами, служащий мне подушкой, и попыталась вырваться из липких объятий ночного кошмара.
Сон, повторяющийся чуть ли не каждую ночь, не уходил — перед моим внутренним взором возникали то болты, вылетающие из-за деревьев, то искаженные ненавистью лица оранжевых, то тело отца, лежащее в луже собственной крови.
Картины были такими яркими и четкими, что я не выдержала и застонала.
— Выпейте воды — полегчает… — раздалось над самым ухом.
Я открыла глаза, заставила себя сесть, вытерла рукавом заплаканное лицо, вцепилась в протянутый мне котелок и… застыла: во взгляде Меченого действительно было сочувствие!
«Этого не может быть…» — отстраненно подумала я. — «Слуги Бога-Отступника не способны на такие чувства!»
Память тут же напомнила мне фразу, которую так любил повторять брат Димитрий:
