Ханна с тревогой смотрит на дверь. Если отец слышит наши ссоры, он иногда так злится, что начинает бегать за нами по дому. Хотя это скорее похоже на классики, потому что его покалеченная нога бегать не может. Если он ловит тебя, то дает пинок под зад, или удар, или подзатыльник. Лучше всего бежать к кухонному столу. Через несколько кругов вокруг стола он сдается и набирает в себя побольше воздуха, словно через отверстия в упаковке из-под творога, в которой Оббе держит пойманных бабочек. Когда становится тихо, в ящике его стола можно услышать биение крыльев о пластиковую крышку. Оббе сказал нам, что бабочки нужны для школьного проекта о продолжительности жизни некоторых видов.
Отец вечно прячет свою ногу. Он никогда не носит шорты, даже если на улице жара; иногда я представляю, что его ноги – как фруктовый лед на двух палочках, которые мы однажды отделим друг от друга и выбросим больную ногу, и пусть она тает на солнце за сараем.
– Если не будешь плакать, я покажу тебе кое-что классное, – говорит Оббе. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю, натягиваю рукава пальто до костяшек пальцев. Подол начинает истрепываться. Надеюсь, оно не будет становиться все короче и короче, пока не перестанет закрывать меня совсем. Нехорошо вскрывать ногтем коконы бабочек в саду, прежде чем они откроются сами. Из них могут вылезти недоразвитые бабочки, которые, наверное, не должны участвовать в проекте Оббе.
Я киваю, чтобы он видел, что я не собираюсь плакать. Твердость начинается со сдерживания слез.
Мой брат позволяет Тишье залезть под воротник пижамы, а потом, когда хомяк добирается до живота, оттягивает пояс трусов-боксеров. Я вижу его член, вокруг – темные завитки цвета отцовского табака. Ханна снова хихикает.
– Твой краник странно себя ведет, он поднимается.
Оббе гордо ухмыляется. Хомяк пробегает по члену вниз. Что, если он его укусит или захочет покопаться?
– А когда я за него дергаю, вытекает белая штука.
А вот это, кажется, больно. Я уже позабыла про ноющий локоть, и мне вдруг захотелось дотронуться до его члена, погладить его, как шкурку Тишье. Просто чтобы понять, каков он на ощупь, из какого материала и можно ли его передвигать. Может, даже осторожно за него потянуть: если так сделать с хвостом коровы, она оглянется, а если продолжишь тянуть – лягнет.
Оббе отпускает резинку полосатых сине-белых боксеров. Мы видим, что выпуклость на них продолжает двигаться, словно волна в океане.
– Тишье сейчас задохнется, – говорит Ханна.
– Но мой член же не задыхается, – говорит Оббе.
– И правда.
– А он потом не будет пахнуть мочой?
Брат качает головой. Жалко, что я больше не вижу его члена. Я чувствую ползающих созданий где-то в животе, что кажется почти невозможным, потому что каждую ночь после инцидента с медведем мать дает мне большую ложку с сиропом, напоминающим лакрицу по вкусу. На этикетке бутылки написано:
Оббе трясет ногой, и Тишье выкатывается на одеяло. Его черные глаза выглядят как спичечные головки, на спине черная полоска, а правое ухо завернуто. Не имеет значения, сколько раз ты его расправляешь – ухо будет заворачиваться опять. Ханна откидывается на меня, когда Оббе берет стакан мутной воды с тумбочки. Рядом со стаканом – стопка соток. Они покрыты песком. В начальной школе Оббе называли «королем соток». Он побеждал всех, даже тех, кто мухлевал.
– Я кое-что собирался вам показать, да?
– Разве это было не оно?
Во рту внезапно становится сухо. Я тяжело сглатываю. Я все еще вижу ту белую штуку, о которой говорил Оббе. Похожа ли она на ту смесь из кондитерского мешка, которой фаршировали яйца на дни рождения? Мать держала ее в подвале, не то пропах бы весь дом. Евреям из погреба, наверное, сложно было удержаться и не съесть все дочиста, не поковырять желтоватую массу с зелеными кусочками базилика, как это иногда тайно делала я. Яйца я не трогала – в них не было смысла без начинки. Когда Маттис был с нами, мать говорила: «Пора охотникам за яйцами приниматься за дело», улыбалась и доставала из холодильника второй мешок с начинкой, припрятанный про запас. Они больше не празднуют дни рождения, и мать не делает фаршированные яйца.
– Нет, – отвечает Оббе, – сейчас будет оно.
