Из дыры поднимается все больше и больше пара. Я зажимаю нос из-за зловония, которое намного хуже, чем в сарае, полном какающих коров. Когда больше ничего не выходит, я оглядываюсь вокруг в поисках листьев и вдруг вижу, что все голое или покрыто тонким слоем льда: не хочу, чтобы мой анус замерз, как пробка в ванне на лугу, откуда коровы летом пьют воду. Поэтому я натягиваю трусы и штаны обратно, не вытирая попу, стараясь не касаться тканью кожи, иначе она испачкается. Когда я поворачиваюсь, то на мгновение нависаю над дырой, как орел над своими птенцами, смотрю на кучку какашек и затем закапываю дыру, чтобы прикрыть кал, разравниваю землю лопатой, утрамбовываю ее сапогами и втыкаю в это место ветку, чтобы я помнила, где потеряла частичку себя. Ухожу с луга, кладу лопату к другим лопатам и вилам и на мгновение думаю о соседских ребятах, которые находят в унитазе вещи, которые потеряли: синюю пуговицу, кирпичики «лего», пластиковые пули из ярмарочного пистолета, болт. И на мгновение чувствую себя большой.
Белль говорит: «Горе не растет, растет пространство». Ей легко это сказать. Пространство ее горя размером с садок для рыбок и появилось после смерти двух ее гуппи. Сейчас, когда ей исполнилось двенадцать, садок превратился в аквариум. На нем все и закончилось. Но мое горе растет и растет вместе со мной, и это уже невозможно остановить: сначала оно было шести футов ростом, теперь – размером с гигантского Голиафа из Библии, шесть локтей с пядью. Тем не менее я киваю Белль. Не хочу, чтобы стекло в ее аквариуме разбилось и из него полились слезы. Не выношу плачущих людей. Мне хочется завернуть их в серебристую фольгу, как молочные печенья, и запихнуть в темноту ящика стола, пока они полностью не высохнут. Я не хочу чувствовать печаль, я хочу действий. Чего-то, что пронзит мои дни, как иголка протыкает пузырь мозоли, и давление уходит. Но мысли продолжают блуждать вокруг вечера, когда после отъезда ветеринара мать подняла шум. Так отец называет все, к чему не стоит относиться слишком серьезно: «ШУМ». Мать ни с того ни с сего сказала: «Я хочу умереть», – а потом просто продолжила убирать со стола, загрузила посудомоечную машину и сбросила картофельные очистки с разделочной доски в ведро для цыплят. «Я хочу умереть, – повторила она. – С меня хватит. Если завтра меня переедет машина и я стану плоской, как дохлый ёж, я смирюсь с этим».
Я впервые увидела отчаяние в ее глазах. Они не были похожи на стеклянные шарики, а стали словно ямки в плитке, в которые шариками нужно попадать, полости в асфальте. Она просто хочет обратить на себя чужие глаза, чтобы на нее постоянно смотрели, желательно все сразу. Нужно позволить ей победить, чтобы не проиграть самому. Оббе встал из-за стола. Ударил по макушке кулаком. Это его не успокоило.
– Ну тогда возьми и умри.
– Оббе! – прошептала я. – Она же сейчас сломается.
– А ты видишь, как тут кто-то ломается? Единственный, кто ломается, – это мы.
Он встал и швырнул свой мобильный телефон в стенку из синего делфтского фарфора над плитой и крикнул:
– Черт подери!
Его «Нокия» взорвалась. Я подумала об игре «Змейка». Теперь змейка в телефоне, должно быть, мертва. Обычно она просто путалась в своем хвосте, когда съедала слишком много мышек и переставала помещаться в экране. Теперь ей конец.
На какое-то время стало очень тихо, я слышала только, как капает кран. Потом отец вбежал на кухню из гостиной, его больная нога волочилась вслед за ним. Он швырнул Оббе на шершавый кухонный пол и сжал его руки за спиной.
– Сделай это уже, убей себя или я убью вас всех! – заорал мой брат.
– Не богохульствуй; ибо Господь не оставит это без наказания! – закричал отец.
Мать капнула мылом для посуды на мочалку и принялась тереть форму для выпечки.
– Вот видите, – прошептала она, – я плохая мать. Вам будет лучше без меня.
Я прижала ладони к ушам и держала, пока крики не прекратились и отец не слез с Оббе, а мать не открыла духовку и не прижала на несколько секунд запястье ко все еще раскаленному противню, чтобы согреться изнутри.
– Ты самая лучшая мама, – сказала я, услышав по голосу, что лгу: мой голос был пустым и гулким, как коровники. В нем не осталось жизни. Но мать, казалось, забыла о том, что только что произошло.
Отец поднял руки вверх.
– Вы нас с ума сведете, доведете, – сказал он и ушел в дровяной сарай. «Конфликты необходимо пресекать в зародыше», – говорила наша религиозная бабушка. В этом конфликте зародышем были мы? Я думала, родители живут в своих детях, а не наоборот – их безумие живет в нас.
– Ты действительно хочешь умереть? – спросила я у матери.
– Да, – сказала она, – но не переживай, я никудышная мать.
Она отвернулась и понесла ведро с очистками в сарай. Я на мгновение замерла и затем протянула руку Оббе. У него пошла кровь из носа. Оббе оттолкнул мою руку.
– Засранка, – сказал он.
