«Хотите песочного печенья?» – вдруг слышу я громкий вопрос матери. Коробка с головой королевы Беатрикс на крышке открывается. Со своего места я чувствую хрупкий и сладкий аромат песочного печенья. Его никогда не следует макать в кофе, не то оно сразу же распадется и придется соскребать его остатки чайной ложкой со дна чашки. Тем не менее старейшины снова и снова обмакивают свое печенье в чашки с той же осторожностью, с которой во время крещения священник погружает в воду хилых детей, тихо читая формулу крещения из Евангелия от Матфея.
Я смотрю на часы и вижу, что визит только начался и они останутся еще как минимум на час. Это хорошо, меня никто не побеспокоит. Я осторожно стучусь в дверь погреба и шепчу: «Добрые люди». Нет ответа. После убийства отцовского петуха я, конечно, больше не принадлежу к добрым людям, но, даже когда я говорю «злые люди», я ничего не слышу: никакого беспокойного шарканья, никто не прячется за стенку из банок с яблочным пюре, хотя оно уже почти съедено: Оббе и Ханна едят его со всем подряд, даже с хлебом.
Я открываю дверь и ощупываю стену рукой в поисках шнурка выключателя. Свет недолго мигает, как будто сомневаясь, загораться ему или нет, и затем вспыхивает. В погребе стоит маслянистый запах выпечки, который исходит от молочного бидона, наполненного пончиками и яблочными оладьями. Никаких евреев я не вижу, и нигде не светятся звезды с их пальто. Бутылки сиропа из черной смородины тоже остались нетронутыми, на полке рядом с ними стоят десятки банок с консервированными сосисками и бутылки с яичным ликером. Может, они сбежали? Мать их предупредила и спрятала куда-нибудь еще? Я закрываю за собой дверь и иду в глубину погреба, опустив голову, чтобы не попасть в паутину, в серую тряпку тишины, когда здесь больше никто не прячется. Я чувствую жаб в кармане пальто. Наконец-то они сидят друг на друге, приклеившись к ткани, как кубики льда. «Через минуту я вас освобожу», – говорю я, вспоминая слова из Исхода: «Пришельца не обижай: вы знаете душу пришельца, потому что сами были пришельцами в земле Египетской». Пора отпустить их, потому что их кожа кажется такой же холодной, как шоколадные лягушки и мышки, наполненные помадкой, которые мать покупала в магазине «Хэма» и чьи серебристые разноцветные обертки я разглаживала ногтем и сохраняла. Вчера по телевидению Диверчье Блок откусила голову пурпурной лягушке. Она показала белую начинку, внутри было мороженое. Она подмигнула и сказала: не страшно, что Черные Питы заблудились, какой-то наблюдательный фермер нашел их, и они снова в пути. Дети все-таки получат свои подарки вовремя при условии, что дымоходы их домов прочищены и чисты, как и их сердца.
После этой программы мать переключилась на «
Я останавливаюсь у морозильника около стены. Стягиваю ткань, висящую на нем, с грузилами на углах – в них нет необходимости, потому что в подвале никогда не бывает ветрено, – сбрасываю ее на пол и откидываю крышку ящика. Вижу замороженные рождественские кексы: каждый год отец и мать получают их от мясника, конькобежного клуба и профсоюза. Мы не можем съесть их все, да и курам они надоели – в курятнике они оставляют кексы нетронутыми, пока те не начинают медленно гнить. Крышка морозильника очень тяжелая, придется потрудиться, чтобы оторвать ее от резинки уплотнителя. Мать всегда предупреждала нас о ней, говоря: «Если она захлопнется, а вы будете внутри, мы вас не найдем до следующего Рождества», и я всегда представляла тело Ханны в виде замороженного марципана и как мать его выковыривает, потому что сладкое ей не нравится, а вот корочка – да. Как только крышка открывается, я быстро подставляю под нее палку-распорку, что стоит рядом с морозильником, чтобы она оставалась открытой, и проскальзываю в щель, как в прорубь. Холод сразу замораживает мое дыхание. Я думаю о Маттисе. Чувствовал ли он себя так же? Его дыхание прервалось так же резко? Вдруг я вспоминаю, что сказал ветеринар, когда вместе с фермером Эфертсеном вытащил моего брата из воды: «Когда люди переохлаждены, относитесь к ним как к фарфору. Малейшее прикосновение может их убить». Все это время мы были так осторожны с Маттисом, что даже не говорили о нем, чтобы он не разбился на кусочки у нас в голове.
