Ирма проскользнула в вагон мимо взволнованной проводницы. Вслед за Ирмой я кинул рюкзак с сырыми брюквами. К несчастью, он попал в голову проводнице. Та возмутилась:
— Это чьи вещи?
Ирма не призналась. Рюкзак лежал на полу. Проводница наклонилась к нему. В это время я бросил мешок с картошкой, и, как в кинокомедии, попал им в голову проводницы, сбил с нею форменную фуражку. Она совсем рассвирепела:
— Какой это дурак там вещи кидает?
Но я, как ни в чем не бывало, стоял на перроне — главное дело сделано: рюкзак и мешок в вагоне. Раздался гудок, поезд тронулся и ушел.
Иду домой. Вспоминаю лог, солнце, осенние березы. Какая славная девушка!
В КОНЦЕ 1943 ГОДА случилось очень хорошее для меня событие. Правда, для того, чтобы оно произошло, я абсолютно ничего не предпринимал.
Шел мимо школы, ничего не подозревая, одетый по рабочему, с топором за поясом. И вдруг слышу:
— Молодой человек!
Оглядываюсь — на крыльце школы женщина средних лет (позже я узнал, что это была директор Степановской школы Надежда Гавриловна Болтовская).
— Можно вас на минутку?
— Пожалуйста.
На улице она говорить не стала. Иду за ней в маленький кабинет с решеткой на окне. «Прежде здесь, должно быть, была кладовая», догадываюсь я.
— Я слышала, вы бывший учитель?
— Да, бывший, — подтверждаю я.
— Закончили университет?
— Да.
— По специальности…
— История.
— История, — повторила она разочарованно. — А я думала, вы сможете преподавать немецкий язык.
— Я в университете изучал французский.
Конечно, мне очень хотелось стать учителем, но не мог же я быть самозванцем. Лучше сразу отказаться. Женщина явно опечалилась. Я понимаю, что пора уходить, но почему-то медлю, может быть потому, что мне просто приятно находиться в школе. И вдруг она говорит без особой надежды на положительный ответ:
— А алгебру и геометрию не могли бы преподавать?
— Смог бы…
— А физику и химию?
— Очень даже…
— А черчение?
— Подучу.
Какое огромное спасибо сказал я мысленно своим школьным учителям, которые хорошо учили меня этим предметам!
В глазах женщины радость, почти ликование. Позже я понял, почему она так обрадовалась. Заканчивалась вторая четверть, а в школе с начала учебного года не преподавались математика, физика, химия и черчение. Не было учителей. В РОНО уже высказывалась мысль, что Степановскую семилетку надо закрывать, оставить только начальные классы, а ученики старших классов пусть ходят в городскую школу.
— Значит будете работать у нас?
— Я хотел бы…, но…
Она сразу поняла, что значит «но» и торопливо заверила меня:
— Это, я уверена, мы уладим. Не беспокойтесь…
Затем деликатно осведомилась:
— А как у вас с питанием?
— Берем в столовой обед…
Она продолжила:
— А картофель есть у вас? Школа могла бы вам выделить из своего фонда.
— Картошки у нас нет. Покупаем, но цены, сами знаете…
Я считал, что речь идет о двух-трех ведрах картошки (которым мы были бы безмерно рады), но Болтовская ошеломила меня:
— На первых порах мы могли бы дать вам тонны полторы, две… Это вас устроит? А если не хватит, можно будет еще…
От волнения я не могу членораздельно говорить, киваю утвердительно, мычу:
— Вполне.
Сразу мелькает мысль, что напрасно мы на днях снесли на барахолку отцовские карманные часы и мамин перламутровый театральный бинокль и мою коричневую кожанку. Если бы я знал…
— А когда можно получить?
— Хоть сегодня, если у вас найдется время можно получить в новом хранилище. Знаете, где оно?
— Я его строил.
— Вот и чудесно. Только транспорта у нас своего нет.
Транспорт в то время означал бычков, можно было договориться с возчиком, который на них работал.
— А когда можно приступить к работе?
— Я думаю, с первого января.
В тот же день я привез картошку домой. Пока не привез, сам не верил в такую свою удачу.
Я снова учитель. Как приятно было поделиться своей радостью с мамой и тетей. Они, конечно, тоже очень обрадовались, но мама озабоченно спросила:
— Справишься с этими предметами? Ведь очень нелегко будет без специального образования.
— Надо справиться.
Как я сейчас был рад, что в школьные годы всерьез увлекался математикой, физикой, химией. Особенно химией. У меня дома даже была небольшая химическая лаборатория. Много и увлеченно занимался математикой. В старших классах пробовал изучать и высшую математику. Одно время даже серьезно подумывал о физике. Конечно, кое-что я забыл, но энергии у меня было хоть отбавляй. На этот раз Зайцева меня «вспомнила». Она сказала Болтовской, когда та пришла к ней:
— Хотите взять Гартунга? Конечно, нежелательно, чтобы учитель был подкомендатурный человек. Но что делать, не закрывать же школу! А Гартунга хорошо знаю, я вместе с ним работала в педучилище.
Об этом разговоре мне впоследствии рассказала Надежда Гавриловна.
Как же пошли мои школьные дела? Было очень нелегко. Одно дело — решать самому, другое дело — учить этому детей. Оказывается, я не умел объяснить самых элементарных вещей. Иногда я просто не замечал их. На первых порах мне очень помогла Эльфрида Ивановна, мать Ирмы. Она когда-то училась на физмате СГУ, имела хорошие математические способности.
