Мюллеру захотелось расцеловать усатого Ванделя, а потом со всех ног помчаться в казарму, отыскать Отто и поделиться радостной вестью. Но Ральф сдержал себя. К тому же ему стало немного стыдно перед покойным Зигфридом. Ведь именно для того, чтобы предать земле бренные останки несчастного друга и разгадать тайну, ставшую причиной его смерти, Ральф собирался в увольнение, а точнее, в опасное путешествие по проселочным дорогам.
Но как он мог отказаться от возможности побывать дома, повидаться с родителями, может быть, увидеть Анну, выпить кружку настоящего пива! Боже! При мысли о пиве, к которой примешивались смелые мечты о вечерних встречах с соседкой у моста через Изар, Ральф сдался.
— Господин гауптман… Это большая честь… Я…
— Что, уже забыли свою деревенскую русскую? Непостоянство, ефрейтор, нехорошая черта. Но вы молоды и еще сумеете от нее избавиться. Если, конечно, захотите. Хорошо, к делу. Через пару дней я выдам вам отпускное свидетельство. Вы отправитесь на станцию Зикеево, откуда должен уходить поезд в сторону Брянска. Дальнейшие инструкции получите перед отбытием в отпуск. Ваши десять дней начнутся по прибытии в город Недригайлов, где вы отметите свидетельство у начальника станции. Все ясно?
— Так точно, господин гауптман. Спасибо вам. Я очень…
— Свободны, ефрейтор.
Не помня себя от внезапно свалившегося на голову счастья, Ральф бросился к зданию казармы.
Через два дня полтора десятка германских солдат, в стерильной форме и сапогах, начищенных так, что в них отражались высокие весенние облака, провожаемые завистливыми взглядами товарищей, отправились на станцию Зикеево. Им предстояло пройти десять километров, чтобы сесть в эшелон, который доставит их в Брянск, а там уже каким-то образом они попадут в Винницу, а затем через Львов — в Польшу, где нет настоящей войны и откуда уже до родины рукой подать.
На станции выяснилось, что эшелон задерживается. Отпускники отметили документы у начальника и терпеливо просидели на платформе до темноты. Курили, разговаривали без умолку, вспоминали смешные истории. Утром стало не до смеха. Все понимали: одна отпускная ночь пропала безвозвратно. Причем никто из железнодорожного персонала и охраны не имел ни малейшего желания объяснять солдатам, в чем дело.
Поезд появился к обеду следующего дня, как раз в тот момент, когда грубость и черствость начальника станции, который с безразличием распивал кофе с русскими в своей будке, чуть не спровоцировали нетерпеливых солдат на неуставные действия.
— Тебе сегодня повезло, тыловая сволочь, — проворчал Отто, когда группа отпускников проходила мимо будки начальника. — Еще пара часов, и я бы подметал платформу твоей холеной физиономией.
Ральф рассмеялся. Наверное, впервые за последний месяц он веселился от души. Зажили раны, новые друзья помогли позабыть острое чувство одиночества, засевшее в сердце после нелепой гибели Зигфрида.
Вагон, куда они загрузились, был начисто лишен удобств. Сидеть пришлось на покрытом неплотным слоем несвежей соломы полу. Правда, тут была установлена небольшая печка, а в одном из углов, огороженном фанерными щитами, располагалось нечто вроде туалета. Впрочем, им еще повезло, так как в соседних вагонах пассажирам пришлось путешествовать в обществе домашнего рогатого скота.
Так ехали до Брянска, откуда поезд направился на юг, через Украину. Несколько дней спустя они прибыли в Недригайлов.
Оказалось, в этом городе формировались целые «отпускные составы». Как минимум две тысячи человек собрались здесь в ожидании отправки на запад. Станция разделилась на два мира. В одном царило необычайное для военного времени оживление. То тут, то там слышались песни. Два солдата из «Великой Германии» собрали целую толпу зрителей, умело импровизируя на гитаре и губной гармошке. Здесь знакомились, курили, из уст в уста передавали армейские истории, перевирая имена, названия мест и выдавая за факты явно фантастические вещи.
В другом тишину нарушали лишь стоны тяжелораненых, которых на носилках доставляли к стоящим под парами составам.
Отто и Ральф три часа проторчали в очереди, чтобы, наконец, попасть в кабинет коменданта. Но прежде им пришлось пройти через дотошную и довольно унизительную процедуру проверки, которую выборочно проводила местная жандармерия. Здесь, в спокойном тыловом районе, где был относительный порядок, жандармы имели больше власти, чем там, где рвались русские снаряды и лилась кровь. Казалось, они отыгрывались на прибывших с фронта за презрение к полиции, которое фронтовики с большим трудом пытались скрыть. На глазах у Ральфа двое жандармов остановили пожилого солдата и устроили взбучку за, как им показалось, неопрятный вид.
— И что такого? — спросил с удивлением солдат.
— А то, — ответил ему жандарм, — что отсутствие дисциплины есть настоящее предательство. Посмотри на свой китель, на свои сапоги! И почему на тебе нет головного убора?
Солдат повысил голос, сказав им что-то вроде «я не в прачечной отсиживался, а полгода дрался под Москвой и на Кавказе и не позволю так со мной разговаривать».
