За стеной скрипела кровать, и я знала, что происходит между Лени и Максом. Я вспомнила, как Лени вышла замуж и ждала Фрица. Думала, как приготовит ему вкусный ужин, наденет самое красивое платье, зажжет свечи. Я не знаю, любят ли Лени и Макс друг друга, или они просто не хотят умереть, не узнав, что такое близость между мужчиной и женщиной, хотя Максу, кажется, еще нет и 15-и. А у Лени уже наверняка были мужчины. Правда, она мне о них ничего не говорила.
Я читаю своим детям сказку (я давно называю их «своими»), которую дописала прошлой ночью. Когда они заснули. Я читаю очень громко, но не потому, что боюсь, что они услышат, как скрипит кровать под Лени и Максом. Нет, я пытаюсь, отчаянно пытаюсь заглушить своим голосом все приближающиеся выстрелы и взрывы. Я смотрю в их детские, растерянные глаза и молю Бога, чтобы им хватило сил поверить в мою сказку про волшебную девушку, сочиненную мною для них в аду. Я пишу сказку о волшебной принцессе, которая умеет возвращать детям их родителей, даже если те умерли.
—
У меня перед глазами — мертвый отец, который, я это знаю, никогда не воскреснет, и я понимаю, что сорвусь на крик, зарыдаю, что я больше не выдержу. У меня начинается истерика. И все-таки (о, чудо!) мне удается взять себя в руки, дочитать сказку, которую я написала для своих детей. И они улыбаются. Господи, они улыбаются! Они засыпают со счастливыми лицами. Они еще верят в сказки. А потом я засыпаю. Летят нечаянно на пол листы написанной мной истории, я проваливаюсь в сон. Слишком долго я оставалась без сна. Все эти дни.
Проснувшись, я вижу, что дети еще спят. И осторожно, чтобы не разбудить их, выхожу из комнаты. Я натыкаюсь на Лени. Спрашиваю ее, где Макс. Она сначала отводит глаза, а потом с вызовом смотрит на меня.
— Твоя мама…
— Что моя мама? — я открываю дверь в ее комнату, и вижу, что моей матери нет дома.
— Что происходит, Лени? Где моя мать?! Где Макс?!
Она протягивает мне какие-то листы, и я узнаю их. Это та самая сказка, которую я писала. Только на обратной стороне чей-то незнакомый, неуклюжий почерк. Кажется, детский.
— Это Людвиг. Он ждал, когда ты заснешь. И потом написал то, что он должен был написать как честный гражданин Германии, и отдал Максу.
Я не хочу в это верить. Там написано, что моя мать — предательница, что она вела разговоры против Гитлера и даже говорила, что будет счастье, если его убьют.
— У Людвига отец офицер. Он прекрасно знает, что такое верность фюреру. И его не надо учить, как Эльзу, говорить «Хайль Гитлер». Он сказал, что боится тебя. И что его взяли в свой дом предатели.
— Нет, — растерянно шепчу я, — нет… нет… это сказка….это
Я все еще верю в чудо, как это ни глупо. И мне кажется, что листы бумаги сейчас опять станут чистыми, и исчезнет с них донос маленького нациста на мою мать.
— У каждой сказки есть обратная сторона, — говорит Лени.
— Где моя мать?! — кричу я.
— У нас сейчас нет выхода, — объясняет мне Лени. — Мы не можем себе позволить жалость. Макс не простит того, кто желает смерти фюреру.
И тут раздается выстрел с улицы, и за ним вскрик. Я понимаю, что это вскрикнула моя мать, и что Макс вывел ее из дома, чтобы расстрелять. Потом он стреляет еще раз. Еще…
Я выбегаю из комнаты. Я хватаю Эльзу и Гели за руки и кричу им: «Бежим!». Я не знаю куда нам надо бежать, где спастись от этих чудовищ, но знаю, что надо бежать.
А потом, когда мы выбегаем на улицу, раздаются взрывы. Совсем рядом. Я ничего не вижу. Я кричу. Я зову Эльзу и Гели. Я перестаю слышать. Вокруг темнота, крики, стоны.
— Эльза! Эльза! Гели! — отчаянно зову я.
Но слышу только чьи-то чужие голоса, крики. А потом что-то бьет мне в голову, и я понимаю, это асфальт, я упала, я проваливаюсь в темноту. Больше ничего нет. Совсем ничего.
Теодор проклинал себя за то, что не сбрил усы. Если бы не они, то, наверное, сейчас его бы не били ногами. Теодор заверял, что он просто хозяин лавки с Фридрихштрассе, но ему не верили. Дело в усах, прическе, росте. Однажды ему и самому вдруг на мгновение показалось, что он похож на Фюрера, но мысль эта была настолько невероятна и крамольна, что Теодор тут же отогнал ее от себя. И вот теперь эти люди бьют его, и один из них, тот, что знает немецкий, заставляет признаться Теодора в том, что он — Гитлер.
— Нет, нет, — оправдывался он, закрывая голову руками от новых ударов, — я не Гитлер.
Они кричат, они что-то говорят друг другу, но Теодор не может понять ни слова из их речи.
— Да слушай, он это! Точно. На фото видел. Одно лицо.
— Да нет. Не Гитлер вроде.
