Если бы святой Макс присмотрелся немножко ближе к различным «вещам» и «собственникам» этих вещей, например к богу, человечеству, истине, он пришел бы к обратному выводу: он понял бы, что эгоизм, базирующийся на эгоистическом образе действия этих лиц, неизбежно является столь же воображаемым, как и сами эти лица.
Вместо этого наш святой решает вступить в конкуренцию с «богом» и «истиной» и опираться на Себя – «на Меня, на того самого Я, который совершенно так же, как бог, есть Ничто всего другого, Я, которое есть Мое Все, Я, чт'o значит – Единственный… Я – Ничто в смысле пустоты,
нотворческое Ничто, Ничто, из которого Я сам, как творец, творю Все».
Святой отец церкви мог бы выразить это последнее положение и так: Я – Все в пустоте бессмыслицы, «
но» Я – ничтожный творец, Я – Все, из которого я сам, как творец, творю Ничто.
Какое из этих двух разночтений правильно, выяснится в дальнейшем. Таково предисловие.
Сама «Книга» делится, как и «блаженной памяти» библия, на Ветхий и Новый завет – именно, на единственную историю человека (Закон и Пророки) и на нечеловеческую историю Единственного (Евангелие царства божьего). Первая книга – это история в пределах логики, логос, скованный прошлым; вторая – логика в истории, освободившийся логос, который борется с современностью и победоносно ее преодолевает.
<p>Ветхий завет: Человек</p>{102}
<p>1. Книга бытия, т.е. Жизнь Человека</p>Святой Макс прикрывается ссылкой на то, что он пишет здесь
биографиюсвоего смертельного врага, «
Человека», а не «
Единственного» или «действительного индивида». Это впутывает его в забавнейшие противоречия.
Как подобает всякой порядочной Книге бытия, «Жизнь Человека» начинается ab ovo
[102], с «ребенка». Ребенок, как нам разъясняется на стр.13, «с самого же начала живет в борьбе со всем миром, он сопротивляется всему, и все оказывает ему сопротивление». «Обе стороны остаются врагами», но сохраняют «взаимное уважение и почтительность» и «постоянно держатся настороже, подсматривая слабости друг у друга»; это разъясняется далее, на стр. 14, в том смысле, «что мы», будучи детьми, «пытаемся проникнуть в
суть вещейили узнать, чт'o существует за вещами;
потому-то» (значит, теперь уже не из вражды) «мы
подсматриваему всех этих вещей их
слабости». (Здесь виден перст
Шелиги, торговца тайнами
{103}.) Итак,
дитясразу становится
метафизиком, стремящимся проникнуть «в
сутьвещей».
Этот
предающийся спекулятивным размышлениямребенок, сердцу которого «природа вещей» ближе, чем его игрушка, «с течением времени» уверенно справляется с «миром вещей», побеждает его и вступает затем в новую фазу,
в юношеский возраст, где ему предстоит новая «тяжкая жизненная борьба», борьба против разума, ибо «
духом называется» «
первое самообретение» и: «Мы возвышаемся над миром, мы – дух» (стр. 15). Точка зрения
юношиявляется «небесной»; ребенок лишь «
заучивал», «он не задерживался на чисто логических или теологических вопросах», –
подобно томукак и (ребенок) «Пилат» быстро проходит мимо вопроса: «что есть истина?»
{104}(стр. 17). Юноша «стремится овладеть мыслями», он «понимает идеи,
Дух» и «отыскивает идеи»; он «предается своим мыслям» (стр. 16), у него «абсолютные мысли, т.е.
ничего кроме мыслей, логические мысли». Юноша, «ведущий себя» таким образом, вместо того чтобы увлекаться молодыми женщинами и прочими земными вещами, есть не кто иной, как молодой «Штирнер», берлинский юноша, изучающий науки, занимающийся логикой Гегеля и благоговейно взирающий на великого Михелета. Об
этомюноше справедливо говорится на стр. 17: «извлекать на свет
чистую мысль, отдаваться ей – в этом
радость юности, и все светлые образы идеального мира – истина, свобода, человечество, Человек и т.д. – озаряют и вдохновляют юную душу».
