Однажды — было это, пожалуй, в 1983 г. — во время прогулки главнокомандующий силами США в Европе спросил меня, что я думаю о генерале Кислинге. Мне было известно о существовании подозрений. У нас, в штабе НАТО, были уверены, что Кислинг гомосексуалист. Я знал генерала Гюнтера Кислинга еще с тех времен, когда мы вместе готовились к учебе на курсах в генеральном штабе. В Ганновере в офицерской школе сухопутных войск мы сидели за одной партой. Мы вели дискуссии, не всегда серьезно, о проблемах внутренней организации. Во время занятий я часто рисовал карикатуры на наших преподавателей и слушателей, среди которых были будущий генеральный инспектор Юрген Бранд и наш итальянский сокурсник К. Обоим я позднее подарил свои рисунки. Рисунок К. якобы до сих пор висит в его римском дворце. С генералом Кислингом в течение десятилетий меня связывают дружеские и товарищеские отношения
«Нет, генерал, — сказал я, — генерала Кислинга я знаю очень хорошо, уже много лет, это безосновательное подозрение. Кислинг доказал, что у него нет никаких склонностей к тому, в чем его подозревают. Мне кажется, что его склонности ничем не отличаются от наших, ваших и моих. Он ничем не отличается от нас!» Однако генерал О. остался при своих подозрениях и, как мне показалось, был недоволен моим ответом. Он лишь добавил: «Материал, которым располагают наши люди, в США был бы достаточен для вынесения обвинительного приговора». Затем он спросил меня, ссылаясь на мою работу в прошлом шефом одной из спецслужб, что я думаю о немецком министре иностранных дел. «Мы до сих пор обеспокоены», — сказал я. Если соблюдать заповедь говорить правду и ничего, кроме правды, тогда мне пришлось бы признаться, что я до сих пор испытывал к этому человеку определенное недоверие, конечно же, не из–за того, что он женился на иностранке из страны тогдашнего коммунистического лагеря! Но это такая ситуация, которую в спецслужбе — я хотел это здесь особо подчеркнуть — необходимо проверять с точки зрения контактов с другими людьми, а именно в направлении тех людей, которые уже были под подозрением в связях со спецслужбами.
Кто был ответственным за возникновение дела К., определить было трудно. Я предполагаю, как, вероятно, и другие знающие это дело, что в этом случае определенную роль сыграло чрезмерное тщеславие чиновника высокого уровня в МАД, который многие годы боролся за то, чтобы, будучи гражданским чиновником, стать начальником отдела. Это был лишь один из эпизодов продолжающейся в бундесвере борьбы между военными и гражданскими за высокие посты. Эта борьба начиналась в кабинетах и также в войсках и заканчивалась на уровне статс–секретаря и генерального инспектора. Но в то время я также считал и другие причины возможными и допустимыми, которые, к сожалению, не имели доказательств и поэтому не могут быть изложены здесь.
Будучи заместителем командующего войсками НАТО (Центральная Европа), генерал д-р Кислинг занимал один из самых высоких постов, которые в руководстве НАТО отводились немецкой стороне. Так как он соединял в себе выдающиеся способности полководца с опытом военно–политической работы на высшем уровне, я считал тогда генерала наиболее подходящим кандидатом на пост генерального инспектора бундесвера. На этой должности он мог бы сделать много полезного для армии. В период моей работы в МАД я однажды высказал это мнение, но оно не было услышано. Многие из его сослуживцев неверно оценили Гюнтера Кислинга. Будучи командиром высокого ранга, он являл собой живой пример того, что руководство персоналом и руководство войсками не являлись противоположными компонентами военного руководства.
Именно в боевых условиях руководство войсками самым тесным образом привязано к реализации принципов руководства личным составом. К сожалению, можно предположить, что до сих пор не каждый командир полностью осознает принцип руководства личным составом.
