Мать вылезает из такси, попадает сапогом в лужу. Следом выбирается отец. Длинный, нескладный, в дурацком сером пальто с протёртыми локтями. Зато он у нас – профессор. В свои сорок пять – доктор физико-математических наук. Имеет кучу всяких научных работ, от статей в разных журналах – до монографий. Он специализируется на физике плазмы. Не очень понимаю, что это такое, но на западе за это хорошо платят. В том, чем занимается отец, там нуждаются. Там это востребовано, пользуется уважением и хорошо оплачивается. Именно благодаря этому длинному, неуклюжему человеку в смешном куцем пальто, который сейчас, близоруко прищуриваясь в своих очках в толстой роговой оправе, осматривается, пока мать уже за что-то пилит его, мы и сматываемся отсюда, из этой страны, где не нужен ни отец, ни его физика плазмы, ни вся наука вообще. Впрочем, в нашей семье он тоже большим авторитетом не пользуется, ни у меня, ни у матери. Мать у меня красивая – яркая брюнетка с чуть раскосыми карими глазами и длинными, до пояса, волосами. Фигуристая, хотя и начала полнеть, когда ей за сорок перевалило. Но ещё держится. Может произвести впечатление. Кстати, и в Германию мы едем только благодаря ей. Это она сумела «пристроить» отца. Если бы не мать, с таким главой семейства, как мой папаша, мы бы с голоду померли. Одна наука в голове, практического ума никакого…
Чего она ворчит? А, ну конечно, уставился на здание аэропорта, как баран на новые ворота, а багаж кто будет доставать? Водитель такси вызывается помочь. Открывает багажник, легко подхватывает наши чемоданы, как будто они ничего не весят, лениво сносит их на тротуар и плюхает прямо в лужу.
– Эдуард, Марк, берите чемоданы, идём, – суетится мать, поднимая спортивную сумку. Эдуард – это мой отец, Марк – это я, собственной персоной.
Марк Эдуардович Могилевский, или Могила – как меня называют приятели. Мне 18 лет. Я почти такой же высокий, как отец, только более ловкий и складный – сказываются занятия спортом. Да и внешне на него похож – почти белые, волнистые волосы, голубые глаза, тонкий нос, острый подбородок. От матери – губы бантиком, совсем не мужские губы, миндалевидный разрез глаз, чёрные широкие брови и роскошные ресницы, на зависть девчонкам. Отец некрасив – мать красива, а я – похож на отца, но красив – в мать. Впрочем, внешность – это последнее, что волнует меня.
Отец неловко подхватывает два чемодана.
– Идём, сын.
– Погодите, щас, покурю, – демонстративно достаю пачку «Marlboro», закуриваю. Знаю, что родителям до сих пор неприятно то, что я курю. Ничего, пусть привыкают. Отец раздражённо машет рукой, отгоняя сигаретный дым, отворачивается. Мать зло прищуривается. Хочет что-то гадкое сказать.
– Вот именно сейчас тебе приспичило закурить! – о, ну конечно, как я и думал. – Именно сейчас, когда нам надо найти свою стойку регистрации, пройти контроль… Марк, пойми, мы вылетаем за гра-ни-цу, может случиться всякая неожиданность, лучше поторопиться.
– Вот сейчас докурю – и пойдём, – выпускаю длинную струю дыма, смотрю на мать, также недобро щурясь.
Мамаша ждёт, переминаясь с ноги на ногу, тяжёлая спортивная сумка оттягивает ей руку.
Бросаю окурок в урну, закидываю за спину рюкзак, подхватываю два чемодана.
– Всё. Вот теперь идём.
Прежде, чем войти в здание международного аэропорта, оглядываюсь: серое небо, переполненная урна, мусор, лужи, серые люди, снующие, как крысы… Ненавижу эту серость! Я смачно плюю на восток.
– Клянусь, что не вернусь сюда ни-ко-гда! Счастливо оставаться! Leben Sie wohl!
Мамаша зря волновалась – мы всё успели, и у нас даже осталось немного времени побродить в зоне Duty Free. Да уж… Для меня с детства жизнь в России ассоциировалась с голодом. Когда я был совсем маленький – исчез шоколад. Помню, когда мы приехали из нашего Новосибирского Академгородка в Москву, мне тогда исполнилось лет десять, и я увидел настоящий шоколад, в заманчивых разноцветных обёртках, лежащий на прилавках в свободном доступе, я завопил в состоянии страшного возбуждения:
– Мама! Посмотри! Шо-ко-лад-ки! И их можно просто так взять – и купить!
На нас стали оборачиваться. Но я ничего не видел, кроме вожделенного шоколада. Мамаше было неудобно, она смущённо озиралась и старалась оттащить меня от прилавка, повторяя:
– Ты что – дикий?
Сейчас уже неважно – купила она мне тогда шоколадку или нет, мой эмоциональный шок от того, что где-то есть, а у нас, бедных, нет, остался навсегда. Возможно, с тех пор и пошло вот это «совковое» ощущение собственной неполноценности… Я помню, как мы с мамашей стояли в длинных очередях за какими-то продуктами питания, и она виновато повторяла в ответ на мои жалобы:
– Ну, что же, сыночка, надо постоять: видишь – в кои-то веки «выкинули», когда ещё это можно будет купить…
Слово-то какое – «выкинули». Как будто кто-то, от собственного переизбытка, кинул собаке кость – на, получай, пока я добрый…
