«Дорогая Ева, я хочу кое-что рассказать тебе о себе, так как ты вообще-то меня не знаешь…» Дальше не получалось. Юрген уже не помнил, сколько раз он начинал это письмо. И ни разу ему не удалось продвинуться дальше первых фраз. Он скомкал лист бумаги и бросил его в мусорную корзину. Скоро полночь. Юрген сидел в своей комнате за письменным столом. Он тоже по дороге домой по радио в машине слышал приговор. И мог себе представить, каково сейчас Еве. Он хотел ей написать. Взял чистый лист бумаги. «Дорогая Ева, я слышал по радио приговор и…» В дверь постучали. Заглянула Бригитта.
– Юрген, я не могу отвести его в постель.
Юрген встал и прошел за Бригиттой в тускло освещенную гостиную, где Вальтер Шоорман по-прежнему сидел в кресле и не сводил глаз с экрана выключенного телевизора. Вид у него был как у потасканной куклы.
– Давай, папа, уже поздно.
Юрген хотел помочь отцу подняться. Но тот крепко вцепился обеими руками в подлокотники кресла. Бригитта попыталась разжать ему пальцы, Юрген сзади подхватил отца под мышки, чтобы поднять его с кресла.
– На счет три, – тихо сказал он и принялся считать.
На счет три Бригитта потянула Вальтера Шоормана за руки. Юрген приподнял его. Но тут старик жалко вскричал, как будто ему стало очень больно. Оба отпустили его, и он опять упал в кресло.
– Что с ним такое? – спросил Юрген Бригитту через голову отца.
Та беспомощно покачала головой.
– Папа, у тебя где-то болит?
– От меня вы ничего не узнаете! – сказал Вальтер Шоорман.
Бригитта посмотрела на Юргена.
– Я дала ему уже две таблетки. Не знаю. Просто не знаю, – повторила она. Потом закрыла лицо рукой и с силой выдохнула: – Я больше не могу, Юрген.
– Иди спать. Я посижу с ним.
Бригитта взяла себя в руки, кивнула, приняла свой коронный уверенный вид и вышла. Юрген посмотрел на отца, который не сводил глаз с широкого панорамного окна, подошел к этому окну и выглянул на улицу. Некоторые деревья в саду были поражены грибком, их нужно было валить. «Как будто у сада кариес», – подумал Юрген.
– Почему больше не приходит та молодая женщина? – спросил отец.
Юрген в отчаянии покачал головой и спросил в свою очередь:
– Ты знаешь, кто я?
– Здесь темно. Ты мой брат?
Юрген встал поближе к окну. Когда он начал говорить, дыхание оставляло круги на стекле.
– Я убил человека. Это случилось неделю спустя после того, как я узнал, что погибла мать. Я сбежал с хутора. Я хотел пробраться к тебе и освободить тебя. Стемнело. Я шел по полю, и тут прилетели штурмовики, янки, они летели на Кемптен. Завыла сирена, и на горизонте появился зенитный огонь. Один самолет развернулся, он загорелся в воздухе. Я увидел, как падает человек. Распускается парашют, и янки валится прямо мне под ноги. Он лежал передо мной и не мог подняться. «Help me, boy». Изо рта у него текла кровь. И тут я начал его пинать, сначала в ноги, потом в живот. Под конец в лицо. При этом я кричал, голосом, который сам не знал, я бил со всей силы, мне доставляло это удовольствие, зверское удовольствие. У меня случилась поллюция. Первая. А человек вдруг умер. Я убежал и где-то спрятался. На следующий день вернулся на хутор. Я всегда думал, что это не я, что это зло. – Юрген прислушался к молчанию отца и продолжил: – А это было мое бессилие, моя месть и моя ненависть. Это был только я.
Юрген умолк. Какое-то время в гостиной было тихо, затем голос произнес:
– Мой мальчик.
Юрген обернулся. Вальтер Шоорман выпрямился в кресле и протягивал ему руку.
– Помоги мне.
Юрген подошел к отцу и, обняв его за плечи, медленно повел к двери. Вдруг Вальтер Шоорман остановился.
– Ты поэтому хотел стать священником.
– Думаю, да.
На пороге спальни Вальтер Шоорман посмотрел на Юргена.
– Трудно быть человеком.
Потом открыл дверь и исчез в комнате.
В конце ноября Ева увидела в газете объявление размером с почтовую открытку: «Пора свадеб – сезон гусей. „Немецкий дом“. Ваш уютный ресторан. Для семьи и рабочего коллектива. Мы предлагаем и обеденный стол. Просьба бронировать заранее. Владельцы Эдит и Людвиг Брунсы. Бергерштрассе 318. Тел. 0611–4702».
Ева вырезала объявление, но не знала, куда деть вырезку. Она положила ее на узкий стол, который для работы пододвинула к окну. Через пару дней вырезка исчезла. Может быть, ее взяла фрау Армбрехт, а может, сквозняком выдуло на улицу.
Приближался первый адвент, и Ева размышляла, украсить ли ей комнату к Рождеству. В конце концов фрау Армбрехт решила этот вопрос за нее, поставив на стол елочные ветки с желтой свечкой. Когда Ева переводила инструкции по эксплуатации («Используйте этот станок только под наблюдением специалиста», «Доступ к силовому выключателю должен быть свободным»), от горящей свечи поднимался нежный запах пчелиного воска. Иногда она гасила свечку, потому что ей становилось очень грустно, и тогда проклинала елочные ветки, фрау Армбрехт и вообще Рождество.
