– Анна здесь ни при чем, понимаешь. Но у Анны была мать. Спокойной ночи, спиуни.
– Мм. Еще только один вопрос.
Симон остановился.
– А что значит спиуни?
Симон рассмеялся:
– Это сокращение от spiuni gjerman – германский шпион. Но ты не парься, это не со зла, так кое-где пацанов называют.
Потом он закрыл за собой дверь и исчез.
Ветер улегся, и до слуха долетал только шум движения на Финнмарк-гате. И все же заснуть Харри не мог.
Беата лежала без сна и прислушивалась к шуму проезжающих мимо машин. В детстве она привыкла засыпать под звуки его голоса. Сказок, которые он ей рассказывал, в книгах не найти. Он сочинял их на ходу, импровизировал. Он никогда не повторялся, хотя все сказки начинались одинаково и в них всегда действовали одни и те же персонажи – двое зловредных воришек, добрый папа и его маленькая героическая дочурка. И кончались сказки всегда счастливо: воришки оказывались за решеткой.
Беата никогда не видела отца читающим. А когда подросла, поняла, что он страдал дислексией, словесной слепотой. Если бы не это, он стал бы юристом, как говаривала мать.
– Вот мы и хотим, чтобы ты стала юристом.
Но в отцовских сказках юристы никогда не упоминались, и потому, когда Беата объявила, что ее приняли в Высшую школу полиции, матушка расплакалась.
Беата распахнула глаза. Зазвонил домофон. Она застонала и встала с постели.
– Это я, – произнес голос в трубке.
– Я же сказала, что видеть больше тебя не хочу, – сказала Беата, дрожа от холода в своем тонком халатике. – Убирайся!
– Я сразу уйду, только прощения хочу попросить. Это был не я. Я не такой. Просто меня… какая-то дикая страсть обуяла. Будь добра, Беата. Всего пять минут.
Она помедлила. У нее онемела шея, да и синяки Харри заметил.
– У меня для тебя презент, – произнес голос в трубке.
Она вздохнула. Так и так встретиться им придется. Лучше уж здесь во всем разобраться, чем на работе разборки устраивать. Она нажала кнопку, плотно запахнула халатик и осталась ждать у двери, прислушиваясь к шагам на лестнице.
– Привет! – сказал он, увидев ее, и улыбнулся.
Широченной белозубой улыбкой Дэвида Хасселхоффа.
Том Волер протянул подарок, но постарался обойтись без прикосновений, отметив, как боязливо она держится, словно антилопа, почуявшая запах хищника. Он прошел мимо нее в гостиную и расположился на диване. Она последовала за ним и остановилась посреди комнаты. Он огляделся. Жилье свое она обустроила примерно так же, как и другие молодые женщины, в чьих квартирах ему частенько доводилось бывать: на свой лад, но безвкусно, уютно, но без изюминки.
– Откроешь? – спросил он.
Она сделала, как он сказал.
– Компакт-диск, – растерянно произнесла она.
– Это не просто диск, – поправил он, – это «Purple rain»[58]. Поставь его, и все поймешь.
Волер внимательно разглядывал ее, пока она возилась со своим убогим музыкальным центром, который она и ее сестры по полу называют стереосистемой. Фрёкен Лённ красивой в прямом смысле слова не назовешь, может быть, по-своему обаятельной. Формы у нее не ахти – подержаться не за что, но тельце стройненькое и упругое. И ей нравилось то, что он выделывал с нею, она даже проявляла интерес к грубому сексу – в разумных пределах. Во всяком случае, в предварительных раундах, когда он слегка сдерживал себя. Да-да, они не ограничились одним свиданием у него дома. Что, собственно говоря, удивительно, ведь она совсем не в его вкусе.
Но как-то вечером, когда он отодрал ее по полной программе, она, как и большинство женщин, с которыми он встречался, не вполне восприняла правила игры. В определенной мере это ему нравилось, но обычно приводило к разрыву. Вообще-то оно ему только на руку. А Беата еще пусть спасибо скажет. Ей и вовсе могло не поздоровиться. За несколько дней до этого, когда они лежали в его постели, она вдруг рассказала, где видела его в первый раз.
– На Грюнерлёкка, – сказала она. – Дело было вечером, ты сидел в красной машине с опущенным стеклом, а мимо проходили толпы людей. Это случилось прошлой зимой.
Ее слова ошеломили Волера. В особенности потому, что, если память ему не изменяла, прошлой зимой в вечернее время он был на Грюнерлёкка только в ту субботу, когда они ухлопали Эллен Йельтен.
Заметив, как у него изменилось лицо, она сказала с торжествующими нотками в голосе:
– Я лица хорошо запоминаю. Fusiform gyrus. Это такая извилина в мозгу, благодаря ей человек запоминает лица. А у меня она развита до чрезвычайности. Меня в кунсткамере надо показывать.
– Наверное, – сказал он. – А что ты еще запомнила?
Он приподнялся на локтях, наклонился над ней, провел большим пальцем по горлу. И почувствовал, как кровь у нее в жилах забилась, точно у насмерть перепуганного зайчишки. Или, может, это у него пульс участился?
– Так ты, наверно, и того мужика запомнила? – спросил он.
И начал прикидывать, знает ли кто, что она была здесь сегодня вечером. Не проболталась ли она кому-нибудь об их отношениях, хотя он ее предупреждал? Есть ли у него мешки для мусора в кухонном шкафу?
Она повернулась к нему и удивленно улыбнулась:
