Забраться в логово к огнедышащим крылатым аспидам, выкрасть яйцо да живым выбраться из их мёртвых скал не каждый опытный охотник сумеет, а для юных княжичей и вовсе – задача едва посильная. К тому же, в этот раз участники славного Княжьего Жребия догадываются: соперники будут опаснее небесных хищников, у каждого свой тайный замысел.Юный Дарьян об этом не ведает, не в княжеских хоромах родился. Да и голова сейчас другим занята. Заветная мечта, о какой и сам себе боялся признаться, – сбылась! Сам княжич Ратмир вдруг приблизил, сам взялся воинскому делу обучить. Какова плата? Ратмир уверяет, ничего, что Дарьян не смог бы выполнить… И не лжёт. Но бывает, легко сделать руками, да нелегко при этом душой не умереть.
Вещее пламя
Мороз стоял небывалый, жгучий, такой, что запыхавшемуся Цукану казалось, он глотает не ледяной воздух – кипяток. Короткая, ещё не седая борода и мохнатые навислые брови заиндевели. На усах намёрзли сосульки, и теперь постукивали от размашистых шагов по чужим громадным следам в лесных сугробах.
Думал, идти близко, перед дорогой окоченевшими даже в двух рукавицах руками, проклиная стужу, увязал верёвкой снегоступы из лапника небрежно, наспех, они развалились сотню шагов назад и снег быстро набился за голенища мохнатых волчьих сапог, налип на портки до ширинки и от жара тела начал таять. Вместе с сыростью через все шерстяные заслоны подобрался кусачий холод.
Измотанный Цукан выше приподнял полу тяжёлой лисьей шубы, задрал ногу, но шагнул не в след провожатого, как весь путь до того, а в сторону, провалился до колена, однако выглянул из-за необъятной спины горбуна.
В полутьме раннего зимнего вечера на низком, без подлеска холме увидел чёрную стену одетого в снеговые шапки частокола, над ним – крышу избы под большим сугробом. Оконца выпускали дым очага столбами в небо. От предвкушения тёплого угла даже сквозь страх сердце зашлось в радостном облегчении.
Правая рука Цукана не просто грелась под шубой – сжимала рукоять длинного кинжала, а под верхней из трёх колючих рубах шуршала кольчуга. Цукан пробирался по сумеречному, заморённому гнилыми трясинами летом, а сейчас до хрустального звона вымороженному леску следом за горбатым великаном.
Медвежья шкура на плечах провожатого делала его похожим на оборотня. Согнутый пополам горбом, он всё равно возвышался над лезущим по его следам человеком и пыхтел, сопел, как большой зверь, рождая клубящиеся облака.
Чудовищных размеров и чудовищной силы кулаки, окутанные в такие рукавицы, что обычный человек смог бы натянуть вместо шапки, с тихим шуршанием волочились, бороздили снег.
Напарник Цукана остался далеко позади, грелся у жаркого пламени, стерёг испуганных морозом лошадей. Кочевник и бывалый воин, он много побродил по свету и повидал всякое, но округлил глаза, точно изумлённый малец, когда дюжий горбун с оглушительным скрипом и рутинной лёгкостью наломал для костра заиндевелых стволов, хотя за пояс у него был заткнут пудовый топор со светлым, остро отточенным лезвием.
Наконец добрались до частокола. Горбун отворил гнусавую воротину, посторонился, пропуская гостя. Уставший, продрогший Цукан медленно прошёл по расчищенной возле жилья тропе.
Перед тяжёлой дощатой дверью избы ноги против воли замерли.
Упрямый напор молодого господина вынудил прийти сюда. Ни один человек по доброй воле к этому поганому порогу не приблизится, но Цукан уяснил крепко: милость княжича переменчива. Цукан видел, чем грозит неповиновение. Ещё чаще – сам помогал учить уму-разуму. Так что и теперь укол страха быстро, привычно спрятался под боязнь княжьего гнева.
Гость с шумом распахнул дверь и шагнул за порог.
На земляном полу в круглом каменном очаге посреди избы трещал поленьями большой огонь. В лицо пахнуло банным жаром, привыкшие к сумраку глаза ослепли. От пряно-горького дыма защекотало в носу. Цукан чихнул.
– Здрав будь, – из тьмы плавно и уверенно к свету выступила хозяйка дома.
Ещё молода и была бы красива, если б глаза смотрели в одну точку да два верхних передних зуба были бы на месте.
Перекинутая на левую сторону тёмная кудрявая копна прикрывала сильно косой глаз. Верхняя синяя рубаха из лоснящегося шёлка открывала от коленей до голых грязных щиколоток латаную-перелатанную исподнюю. Ещё по-девичьи вздёрнутую, большую грудь укрывал панцирь из бус, подвесок, оберегов. Голые до локтей руки оплетала унизанная бусинами проволока, на пальцах посверкивали крупные перстни.
"Лучшего рысака у оланков сторгуешь!" – окинул Цукан ведьмины побрякушки взглядом прожжённого дельца. Вслух же с самой медовой из своих улыбок, долгим поясным поклоном и говором заморских южных стран ответствовал:
– И тебе здравствовать хазяйка.
Вошёл горбун, протолкнул робеющего княжьего посланника к очагу. Ведьма подметила скрываемый страх, улыбнулась, но глаза остались холодны и злы.
– Я ждала твоего хозяина, а не тебя. Можешь убираться, – нерадушно объявила с лёгким присвистом.
Каменно-тяжёлая лапища великана легла Цукану на плечо.
– Падажди, дастойная хазяйка, падажди! – вскричал тот. – Пасматри сперва, что гаспадин прислал! Это тебя парадует!
Под шубой у гостя оказалась перекинутая через плечо сума. В небрежно протянутую ладонь ведьмы опустился тяжёлый, приятно и туго распёртый рёбрышками монет холщовый мешочек. Она развязала шнурок: золото. На лавку у двери Цукан выложил свёрток тончайшего розового шёлка, а сверху, окончательно прогоняя недовольство хозяйки, опустил шейную гривну так густо усеянную вишнёвого цвета камешками, что и серебра почти не было видно.
Молодуха сгребла подарки, поднесла к свету. Губы растянулись в алчном оскале, неполный состав зубов обнажился сильнее.
– Знает твой хозяин, как бабье сердце умаслить.
