— Мы двое.
— А зачем?
— А можно меньше вопросов?
— А меньше, — женщина сняла с полки несколько баночек, тарелку с небольшими ломтиками чего-то похожего на хлеб, зеленоватого цвета, — не получится. Уж больно долгая история.
Кристина поняла две вещи: неуловимый доктор Воркеи опять скрылся от них и здесь его знают. Возможно, здесь она получит очередную подсказку, чтобы продвинуться дальше в его поисках.
Гребаный квест. Хорошо хоть, здесь нет пингвинов…
— Мам, — мальчишка спрыгнул с кровати, — Я пойду гулять?
— Беги, сынок, — женщина погладила его по лохматой голове и присела за стол.
— И вы садитесь, — кивнула она Кристине с Мюрелло, — Чай будете?
Она сыпанула в кружки щепотку черного порошка из одной баночки, пару крупинок белого — из другой. Из кружек послышалось легкое шипение, и поднялся легкий дымок.
Безымянная хозяйка комнаты — ну не могла Кристина назвать это обиталище квартирой — посыпала зеленые ломтики очередным порожком и подвинула тарелку к Мюрелло. Потому что тот сидел ближе.
Кристина задумчиво посмотрела, пытаясь осознать, чем это таким ее угощают. В ларсийской кухне было известно такое блюдо, как хлеб с посыпкой, по факту — чуть поджаренный ломтик хлеба, посыпанный солью и специями, в самом простом варианте — сушеным чесноком. Но вот это вот — что?
— Хлеб, — ответила женщина на невысказанный вопрос, — вкус только курицы, больше не осталось пока.
Кристина осторожно взяла серо-зеленый «хлеб». От него резко пахло дошираком.
— А… из чего его делают? — девушке некстати вспомнился фильм «Зеленый сойлент». Хотя она его и не смотрела, но из ЧЕГО делают зеленый сойлент — помнила.
— Из травы, — коротко пожала плечами женщина, — Дешевле всего. Собрали, перемололи, обработали, высушили, спрессовали — кушайте.
Мюрелло хрустнул ломтиком:
— Когда я здесь жил, кормили нас… не очень. Но все же не травой.
— Ну так а что еще нам есть? — бледно улыбнулась женщина, — В столовой на обеде покормят, что останется — в семью принесешь, а в остальное время — чай, хлеб, да горох.
Она кивнула в сторону стоящей в углу стола небольшой миски, до середины заполненной неровными желтоватыми шариками, которые Кристина приняла за конфеты-драже.
— Одну горошину схватил — и весь день ни усталости, ни голода. Правда, голова как в тумане, и сердце может не выдержать, но как иначе-то? Смену без гороха попробуй, отработай. Пожалуешься, что тяжело — добро пожаловать отсюда, за воротами завода такие, как ты, толпами ходят, кто будет работать и не жаловаться. А если не жалуешься — значит, все хорошо, зачем что-то менять. Вот так и живем: пожаловался — пошел вон, заболел — пошел вон, покалечился — пошел вон, состарился — пошел вон…
По-прежнему непредставившаяся женщина закашлялась сухим кашлем:
— Ладно, это я так, о своем… Вы господина Эри, говорите, искали?
— Его самого.
— Так ведь нет его. Уже два года, как пропал.
— Куда пропал? — вырвалось у Кристины.
— Ну, знала бы, куда пропал, сходила бы да нашла.
За спиной Кристины распахнулась дверь, в комнату влетел мальчишка:
— Мам, я за двигом!
Он шустро метнулся под кровать, чем-то прогрохотал и мгновенно вылетел обратно.
— Господин Эри… — начала женщина.
Дверь снова распахнулась. В затылок Кристины уперся холодный металлический предмет.
— Не двигаться, — произнес мужской голос.
— Простите, господин, но…
Бумажка впечаталась в грудь охранника, стоявшего на страже… кхм… невинности танцовщиц кабаре. Каждый, имеющий отношение к любому кабаре, уверял, что актрисы кабаре и проститутки — не одно и то же. И каждый, у кого была с собой достаточно крупная купюра, мог убедиться в обратном.
Или нет.
Потому что, несмотря на общую легкость нравов, красотки из кабаре проститутками действительно не были и ложились в постель (или что там находилось поблизости) только с теми, кто им нравился. Другое дело, что большинству из них нравился любой у кого была с собой крупная купюра…
Охранник подхватил падающую бумажку, привычным жестом свернул ее в конвертик и спрятал в карман, где уже шуршал не один точно такой же.
Череста над всем этим не заморачивался: натянув черную полумаску, оставлявшую открытой только губы и подбородок, он шагнул в полутьму обратной стороны кабаре.
Узкие коридоры с высокими потолками, скрывавшимися в темноте, двери гримерок, то и дело открывавшиеся, чтобы выпустить или запустить внутрь очередную раскрашенную и разнаряженную девицу.
Сами девицы, порхавшие туда-сюда усталыми бабочками — необходимость всегда улыбаться на сцене приводила к тому, что в обычной жизни тебе улыбаться уже и не хочется. Некоторые из них на бегу прикладывались к горлышкам бутылочек, глотая стимуляторы, некоторые и вгоняли стимуляторы шприцами прямо в кровь, остановившись в уголку и перетянув плечо шелковой лентой.
