И отец смотрит на ключ, а может быть, только на протянутую к нему руку, смотрит на ключ или на руку довольно долго, и сверху видно, как сдвинулись его косматые брови, но неизвестно, ключ ли его удивил или дрожь руки; рука дрожит, и безумно громко стучит там, в груди, а потом голос отца:
— Это как понять?
«Это как понять? — думал Лот. — Как понять, что он чувствует сейчас, и как понять, что будет дальше, после того как он возьмет ключ, и узнает, и встанет…»
— Как же это понимать? — спросил отец и повернулся к Лоту, а потом медленно протянул руку, взял ключ и поглядел на него. Лот немного отступил. Там, в груди у него, так громко стучало, что отец не мог не слышать.
— А знаешь, Немой, — сказал отец. — Он очень похож на ключ, который я ношу вот здесь. — Он показал на маленький кармашек для часов под своим поясом, и Лот вдруг вспомнил, что отец и раньше всегда вынимал ключ оттуда. — Очень похож. Как это понимать?
Лот оставался нем. Ему казалось, будто он поджег запальный шнур и не двигается с места, не идет в укрытие, а стоит и смотрит на тонкий, стелющийся по земле дымок и видит, как быстро — сантиметр в секунду — обугливается шнур, и слышит его шипенье, и чует сладковатый запах пороха; он стоит и по какой-то причине, которую забыл, а может, никогда и не знал, не способен сдвинуться с места, и предвидит мгновение, когда заряд взорвется, и все взлетит на воздух — скала, и корни деревьев, и он, Лот, — вот так он стоял и ждал, и когда отец сказал:
— Ты его нашел, верно?
И когда он продолжал:
— И ты подумал, никак это старик Ферро потерял, верно, Немой?
И когда он потом проворчал:
— Это ты молодец, но ключа я не терял, и у меня еще два в запасе. Я их на заказ сделал, когда-то у меня пропал… да, такой же, таких много, но если ты хочешь мне его отдать, будет тоже у меня в запасе, верно…
И когда он открыл заколотый кармашек в своем рабочем мешке, разложенном перед ним, сунул туда ключ и сказал:
— Ладно, Немой, спасибо, пусть будет тут, в запасе, ну а теперь давай я буду продолжать, а то уж поздно…
Он не понял из всего этого ни слова, он только вышел из барака и остановился под дождем на вытоптанной площадке между бараком и откосом; не понял он и того, что кричал ему Самуэль: он, правда, видел, как подъехал грузовик, и с него соскочили и Муральт и Луиджи Филиппис, и даже отчетливо слышал голос Самуэля, потому что Самуэль очень громко крикнул: «Кальман! Кальман! Мы отрезаны!», но хотя Самуэль находился всего в каких-нибудь пятнадцати метрах от него и сейчас бежал к нему бегом, понять он не понял ни слова.
Сказать, что парусина злила тебя, пожалуй, нельзя. Нет, это была не злость. Ты сам и придумал — и совсем неплохо придумал — натянуть ее как навес над бочкой с водой, прикрепив к крыше барака, а два свободных конца привязав к двум вбитым в землю высоким столбам. И она действительно защищала питьевую воду от дождя; находилась она с верхней стороны кухонного барака, и практически у нее был только один минус — она не пропускала света в окно, выходившее на откос; поэтому, когда огонь в очаге догорал, в кухне было темновато. Но с недостатком освещения, с полумраком можно было примириться, да против него и существовало такое средство, как карбидная лампа; при ней света было достаточно. Возможно, существовало средство и против хлопанья парусины, и ты все время собирался закрепить ее перекладиной или, по крайней мере, потуже привязать. Но все время забывал.
Ты и вправду забывал? Или ты не закреплял ее еще и по какой-нибудь другой причине? Помнишь, Керер: ты, бывало, сидишь у очага, или крошишь лук на широком подоконнике, или моешь сковородки, а над тобой кусок брезента неустанно бьется между крышей и столбами? И хлопает много часов подряд, звук то нарастает, то убывает, то иссякает — лишь кое-когда устало щелкнет, — то снова учащается до резкой дроби, словно бы кто кулаком барабанит по стене, барабанит до тех пор, пока ты не поднимешь голову и не спросишь себя, и как только эта проклятая парусина не разорвется в клочья? Помнишь? Но парусина была крепкая, она выдерживала, и все продолжала хлопать, наполняя воздух своей бешеной музыкой.
