Куницы водились еще у нас дома. Куницы-белодушки. Они жили в подвале; это был сводчатый подвал, как во всех домах верхней части города, что протянулись вдоль реки. Дома примыкали к стене, которая когда-то кольцом окружала город, и грубая каменная кладка из старого сырого известняка блестела, когда утреннее солнце заглядывало — не более чем на час — в маленькие оконца, расположенные у самого свода. Если прижаться ухом к стене, можно было услышать, как в нее ударяют волны Ааре, и Роза говорила, что это стучат кулаками в стену утопленники, самоубийцы. В День поминовения усопших, возвратившись с кладбища, мы спускались с ней вниз по каменным ступеням, и когда мы останавливались перед входом в подвал, она, щелкнув выключателем, гасила свет. Подождав, пока появится тусклый отсвет на винных бутылках, она брала меня за руку, и мы входили. Пахло пролитым вином или уксусом, фруктами, свиным салом и еще куницами и мокрым деревом. Она упиралась руками в стену, за которой текла река, и прижималась к ней ухом. Прислушивалась. «Потаскухи, — говорила она, — слышишь?» Я видел, как в полумраке блестели ее глаза. Ощущал ухом холод стены и вот уже слышал отчетливо: они стучались в стену. Потаскухи — так говорила Роза. Детоубийцы. Насильники. Она возбужденно дышала и крестилась. И опять: потаскухи — и так далее. И голос ее дребезжал, и вдруг она начинала смеяться, и однажды я убежал, взлетел вверх по каменной лестнице и, промчавшись по Бастианплац, юркнул в церковь капуцинов. Эти глухие удары были еще как-то связаны с ангелами, но как — я уже не помню.
Куниц я видел часто. Этих маленьких, серо-коричневых куниц-белодушек, с белыми пятнышками под треугольной головкой, как будто с подвязанными салфеточками. Когда спускаешься по каменной лестнице в подвал, слышишь их писк, а если остановиться, можно услышать глухую дробь маленьких лапок, пробегающих по настилу для яблок, а потом на какое-то время в подвале становится тихо. Когда Роза или моя бабушка запирали меня там, я старался держаться подальше от внешней стены. Я тут же начинал пробираться ощупью мимо крынок с топленым салом прямо к настилу для фруктов. Там я давно облюбовал себе местечко. Через несколько минут снова возникали шорохи, слышался частый прерывистый писк, и вот уже тени вновь скользили по настилу. Первое время я тут же начинал кричать. Тогда они исчезали. Но ненадолго: через несколько минут я уже видел их перед собой на мокром, ослизлом полу. Перебегая с места на место, они подкрадывались ко мне, подбирались к носкам моих сандалий, глядели на меня с настила своими маленькими глазками-бусинками. Я кричал на них, топал ногами, швырялся в них яблоками, но все это давало мне лишь несколько мгновений передышки, и лишь потом, когда я вместо всего этого начал разговаривать сам с собой, негромкое звучание моего голоса прогоняло их насовсем. И так мне приходилось говорить в течение двух или трех часов, и я рассказывал обо всем, что знал, перечислял все то, что видел перед собой, вокруг себя, над собой, стараясь говорить без пауз, не думая ни о чем. И хотя я чувствовал, что куницы где-то близко — время от времени до меня доносились едва слышные шорохи, царапанье или легкое дребезжание бутылок, — все же поток моих слов держал их в узде.
