Чтобы не пересекать загруженную пробками Москву, они заехали по Кольцевой, через Волоколамку, и Вера, казалось, равнодушная ко всему, тем не менее поразилась укромному, окружённому соснами береговому пяточку, где пряталась городская резиденция Синягина. А уж вид на Химкинское водохранилище с пятого этажа и вовсе её изумил. К природе она никогда не была равнодушна.
Иван Максимович встретил Веру, как ей показалось, сильно не в духе, туча тучей. Велел Владимиру Васильевичу оставить их наедине, и тот плотно закрыл распахнутые наружу двустворчатые двери кабинета.
Начал для разминки:
– А знаешь, Вера батьковна, почему у меня все двери наружу? Классиков читать надо, классиков. Лев Толстой писал в дневниках, что все двери в их доме открываются вовнутрь и что в этом причина всех несчастий. Я когда-то вычитал и учёл…
Но потом долго разговаривал с кем-то по телефону, а Вера, не подозревая, что сидит в том же кресле, какое раньше предназначалось для Донцова, в расстроенных от холодного приёма чувствах пыталась угадать, зачем она понадобилась Ивану Максимовичу, – вдруг, спешно. Откуда ей было знать, что великий душевед Синягин нарочно разыгрывал перед ней спектакль, имитируя плохое настроение.
Наконец, начал расхаживать по кабинету. Спросил: – Вера батьковна, ты знаешь, зачем я тебя позвал?
Вера только плечами пожала.
– У меня есть к тебе просьба. – Нажал голосом. – Личная! Глубоко личная, моя. Выполнить её в твоих силах. Уважишь ли мою просьбу, не знаю. – И продолжил мерить шагами кабинет, заложив руки за спину, держа Веру в состоянии растерянности. Она-то полагала, речь пойдёт о будущей работе, а тут – личная просьба.
Иван Максимович вдруг остановился прямо перед ней, сказал, глядя в упор, в глаза:
– Мой самый близкий друг угодил в очень сложную жизненную пертурбацию. Неловко это тебе говорить, – сама понимаешь, почему, – но у него такая же стряслась трагедия: жена погибла в автокатастрофе. На руках пятилетние девочки-двойняшки, а его посылают в длительную загранкомандировку государственного масштаба, и отказаться нельзя. Что делать?
Вера, поражённая услышанным, не могла прийти в себя, молчала.
– Ты, Вера батьковна, сидишь с сыном. Когда придут сроки, найдём для тебя хорошую работу. Но сейчас я ставлю вопрос в лоб: не согласишься ли ты взять на воспитание этих девочек? Проблемы обеспечения не существует. Более того, оформлю тебя самозанятой, чтобы шёл стаж. – Отошёл к окну, повернулся к ней спиной. – Товарищ мой, о котором я горячо пекусь, человек солидный, но его не называю, хочу от тебя принципиальный ответ услышать. Не в отце дело – в девочках. Через два года он отдаст их в президентский пансион, а до той поры что делать? За ними сейчас смотрит деревенская бабуля, кроме кухни и чистого белья, ни о чём не знает. Я хочу, я жажду помочь товарищу. Вот такая у меня к тебе просьба. Крепко запомни: лич-ная!
Вера приходила в себя постепенно. Предложение было столь неожиданным, что поначалу у неё голова кругом пошла. Взять на воспитание двух малых детишек! Сама мысль об этом не только не выглядела дикой, абсолютно неприемлемой, а скорее наоборот, – как-то даже ласкала воображение. Но что значит – на воспитание? Кто отец двойняшек? Не абстрактно-отвлечённые, а сугубо практические вопросы начали настойчиво тесниться в уме и в сердце.
Она молчала.
Синягин тоже молчал. Сел за письменный стол, крутил в пальцах карандаш.
– Иван Максимович, – наконец, сказала она, – вопрос слишком серьёзный, я не могу на него ответить, не зная, не понимая подробностей.
В душе Сигягина прыгнул зайчик: согласна! Но он продолжал молчать, ожидая главного вопроса. И этот вопрос прозвучал: – Во-первых, кто отец?
– Понимаешь, Вера батьковна, – совсем другим, тёплым отеческим тоном заговорил Иван Максимович. – В данный момент этот вопрос даже интересовать тебя не должен. Конечно, со временем узнаешь. Но важнее то, что товарищ мой уезжает надолго, никаким манером в процесс воспитания вмешиваться не будет, как говорится, инспектирование не предусмотрено, всё в твоей воле. Если ты дашь согласие, тебе вверят девочек, как маме родной. Я же тебе в десятый раз говорю: это моя личная просьба. Я тебя знаю, я тебя насквозь вижу, я тебе верю аб-со-лютно. – Сломал карандаш, встал из-за стола. – Моя, моя, моя просьба! Товарищ мне полностью доверяет, а у меня на тебя надежда. И пока мы с тобой не нашли общий язык, кто да что вообще не имеет значения. Ты от себя иди, от своей души. Все другие обстоятельства – прочь, прочь, прочь!
И явно сбивая с мысли, вдруг спросил:
– Кстати, ты на самолётах летала?
– Конечно, – удивилась Вера.
– Обратила внимание, что в правилах безопасности указано: при разгерметизации сначала наденьте маску на себя, а уж потом на ребёнка.
– И что?
– А то, что трагический опыт авиакатастроф учит: чтобы спасти ребёнка, мать должна сперва о себе подумать. Поняла? О себе, о себе думай.
