— Именно что с пустыми! Там даже не чаёвничают. Народу много, стол накрывать, чай подливать, посуду убирать... Не для того сходятся, чтобы время на ширлихи-манирлихи тратить. Раиса Максимовна бутылки с лимонадами да газировкой ставит, бокалы. Каждый себе и наливает. Просто, удобно. Все свои, чужие там не ходят. Это же не гостевание, не товарищеский ужин, не деловая встреча. Собираются люди посудачить о том о сём, умников, прогнозеров послушать. А чем здешнее общество озабочено?.. Все гудят о поправках в Конституцию. Не поверишь, только о них и речь.
— «За» или «против»?
— Понимаешь, Витюша, путинские поправки, они здесь, считай, никого не волнуют, их называют не поправками, а уловками. Народ не понимает, о чем речь, что изменится в Думе, в Госсовете. Только оппозиция шумит, ей это по статусу положено. А вот поправки, которые снизу пошли, о традиционных ценностях... О-о, тут горячка. Если не примут низовые поправки, общественных скандалов не оберешься.
— Да что же плохого, если впишут, что брак это союз мужчины и женщины? Кто против?
— Люди опасаются, что туда ювенальные закладки могут впихнуть. А главное — русские поправки! Вокруг них здесь такая кутерьма, что Путину не позавидуешь. Ну чего я тебе буду пересказывать? В субботу сам услышишь, о них наверняка снова будут спорить.
Когда с небольшим «путинским» опозданием приехали к Остапчукам, Синицын шепнул Виктору:
— Сначала я тебя представлю нашей кухонной публике.
— Не понял...
— Эка ты непонятливый! Это же «кухня» шестидесятых годов. Народ пар выпускает.
Впрочем, о Донцове забыли сразу после приветственных раскланиваний. Обстановка в гостиной уже разогрелась, и двое мужчин неопределенно-среднего возраста, сидевшие в креслах друг против друга, продолжили пикировку.
— Дмитрий Ионыч, я же вам говорю: общенародного голосования ни в Конституции, ни в законах нет. С чистого листа поют.
— Не волнуйтесь, до мая закон примут.
— Да ведь у избиркома даже нет функций проводить такие голосования.
— Ничего! Зато Эллочка-людоедочка, в избирательном смысле конечно, уже заявила, что порог явки не нужен, а тех, кто наущает народ бойкотировать, надо наказывать. Радоваться пора, прямо на наших глазах сотворяется великий акт законотворческого... — Язвительный Дмитрий Ионович, в свободном синем свитере, похоже домашней вязки, запнулся, подбирая нужное слово, и тут же со всех сторон со смехом посыпалось:
— Произвола...
— Эпохальная мистификация...
— Хрущевский волюнтаризм ей в подметки не годится.
— Она еще сказала, что можно онлайн голосовать. И на вокзалах, в аэропортах. Везде избирательные урны поставят. По ходу на коленках закон лепят.
— Это цветочки! По ее словам, поправки — это политическое завещание Путина. Вот ягодки! Она что, хоронить его собралась? Язык до щиколотки...
— А комплексный обед с винегретом в нагрузку? Проголосовать — что в столовую сходить. Неужели классику не читала — про Конституцию или севрюжину с хреном?
— А Валентин Гафт слышали что сказал? — громко произнес сидевший за овальным столом, словно в президиуме, почти лысый, седобровый мужчина. Власыч для себя окрестил его «скоблёной мордой». — Что большинство наших элитариев зарабатывают в России, а деньги-то за рубежом тратят. Предателями их назвал.
Дмитрий Ионыч пожал плечами, ответил:
— Я где-то читал, что Козырев... Помните мидовского министра, который умолял американцев разобъяснить неразумным русским цели российской политики? Он в Майами сейчас бытует, иногда в СМИ квакает. Так вот, он вроде бы племянник Гафта. Может, фейк. Сейчас правду от вымысла не отличишь.
— Погодите, друзья, — начал Синицын, и все утихли. — Законное будет голосование или же волюнтаристское — в этом, как учит наша история, потомки разбираться будут. А сейчас что? Что с русскими поправками?
Общий тяжелый вздох прошелестел по гостиной, откликнувшись тягостным молчанием. Наконец Раиса Максимовна неуверенно ответила:
— На сегодняшний день, насколько я понимаю, по части русских поправок удается добиться формулировки: русский язык как язык государствообразующего народа. Всяко лучше, чем ничего.
— В Конституции РСФСР русский народ был назван по имени. Но в 1990-м демократы изъяли эту запись. Надеюсь, помните ту вакханалию демократических свобод! — Это басом сказал солидный мужчина в возрасте, со взглядом и осанкой патриция, тоже восседавший за столом.
— Зато председательшу ЦИК теперь называют «настоящим демократом», — подбросил Дмитрий Ионыч, не унимавшийся по поводу Памфиловой.
— Да-а, с гласностью теперь у нас хорошо. Со слышимостью затруднения, — вздохнул худощавый в очках, которого называли Валентином Игоревичем.
Наступило молчание.
— Рекламная пауза, — прозвучал чей-то комментарий.
И вдруг в тишине, неожиданно для Донцова, предпочитавшего отмалчиваться в незнакомой компании, молчание прервала сидевшая рядом с ним на двойном диванчике Вера. Отчетливо, с выражением она продекламировала:
— Стало мало русского в России. Почему спокойны? До поры! — Через короткий вздох пояснила: — Николай Зиновьев.
