Это пространство не Онегина, а наше. Смутные воспоминания, где помимо нашей воли всплывают и высвечиваются то самые счастливые, то самые позорные мгновенья. Всегда одни и те же. Попытка вглядеться только ухудшает дело. Внезапно всплывший позор вызывает невольный стон.
Пространство спектакля — наша память. Всё чёрно-белое. Точнее: тёмно- и светло-коричневое; так выцветают старые фотографии и киноплёнки. Это именно память; всплывающие, неуправляемые, всегда одни и те же мгновения стыдного прошлого или прошлого счастья.
Надменный столичный в центре внимания наивных провинциальных. Фото: Валерий Мясников
XVIII. НЕ СЦЕНИЧНО?
Нам интересно, ибо мы этих, которые на Вахтанговской сцене, всех знаем с детства. Мы смотрим спектакль про наших близких, про наших вечных спутников. Мы ещё на горшке сидели, а уже знали, как дворовый мальчик отморозил пальчик.
Ему и больно и смешно,
А мать грозит ему в окно...
Это был мальчик с нашего двора; многие советские люди, вероятно, так и умерли, ни разу не задумавшись о том, что мальчик — раб, а вовсе не сосед по дому. Мальчик не страдал от Салтычихи, он играл с собачкой; картина его счастливого детства никак не связывалась с ужасами крепостного права.
Литовец Туминас прочёл «Онегина» как в первый раз. Как ребёнок, который мысленно
Правильное чистое восприятие осталось только у детей, которые по малолетству в школу ещё не ходили. Однажды читал ребёнку «Графа Нулина», где героиня, скучая, берёт в руки роман:
Наталья Павловна сначала
Его внимательно читала,
Но скоро как-то развлеклась
Перед окном возникшей дракой
Козла с дворовою собакой
И ею тихо занялась.
Пятилетний парень захихикал.
— Что смеёшься?
— Мне понравилось, как она начала тихонько драться с козлом и собакой.
Он не понял, что она в окно смотрит! Он судит по себе: она бросила скучную книжку и убежала гулять. Во двор — там настоящая жизнь!
...Пушкин написал сёстрам характеристики.
Ольга: Всегда как утро весела.
Татьяна: Дика, печальна, молчалива.
А как сыграть? Кто сие расскажет со сцены?
Туминас сделал безупречно просто, проще некуда. На лавочке чинно сидят родители — чета Лариных.
Про Ольгу нам, гордясь, докладывает мать; и видно, как она довольна этим ребёнком. Теперь сказали бы: презентация невесты — девушка хорошая, ласковая, послушная; берите, вам понравится.
Всегда скромна, всегда послушна,
Всегда как утро весела,
Как жизнь поэта простодушна,
Как поцелуй любви мила.
Про Татьяну рассказывает отец. В романе он не появляется, он умер до приезда Онегина, до описываемых событий. Но ведь это ничему не мешает, родители не исчезают бесследно, они смотрят на детей с портретов, а вполне возможно, и с небес.
С огорчением и досадой Дмитрий Ларин (с того света) представляет публике Татьяну — гадкий утёнок: некрасивая, несвежая:
Ни красотой сестры своей,
Ни свежестью её румяной
Не привлекла б она очей.
Дика, печальна, молчалива,
Как лань лесная боязлива,
Она в семье своей родной
Казалась девочкой чужой.
«Казалась девочкой чужой» — мы всю жизнь эти слова понимали так: она —
Но чинная сцена вдруг превращается в хулиганскую. На словах «казалась девочкой чужой» давно умерший муж, поджав губы, поворачивает голову и подозрительно смотрит на свою вдову. И сразу ясно, что и при жизни он так поглядывал на жену: помнишь Грандисона? Тяжёлый, привычно въедливый взгляд. Молчаливый, но откровенный вопрос: где нагуляла? с кем нагуляла? И она привыкла с негодованием и досадой подымать очи к небу: «Господи, за что я терплю, за что страдаю?!» Сцена так узнаваема, так точна, что в зале смех, аплодисменты, а всего-то двое пожилых людей скромно сидят на лавке и произносят хрестоматийное — вроде бы скучное, давно известное, несмешное.
Чета Лариных рассказывает о дочках. Справа — Ольга. Фото: Валерий Мясников
Теперь понятно, почему Татьяна
Дика, печальна, молчалива...
Она ласкаться не умела
К отцу, ни к матери своей.
А такие взгляды с младенчества ловить? Конечно, будешь дичиться. И как ласкаться «к отцу», если он так смотрит?.. Чтоб у публики не было сомнений, Ольга ласкается — чуть ли на колени не садится к папочке, а Татьяна одиноко стоит в сторонке, потупив очи.
Смерть отца Татьяны впервые показана на сцене. В романе о нём только вспоминают:
Он был простой и добрый барин
