Немой Онегин полностью

Глубокая мысль — и на таком мелком месте (альбом девчонки!). Нежный стих становится памятником — на века! Как и сказано: превыше пирамид и крепче бронзы. Запечатлённое прекрасное мгновенье. Да, Колизей развалился, а стихи Катулла (I в. до Р.Х.), стихи Гомера (VIII в. до Р.Х.), псалмы Давида (ХI в. до Р.Х.) — после долгих лет, после тысяч лет — как новые. Точнее — лучше новых.

…Не только поэту его элегия рассказывает о любовном приключении. Элегию читает зоркая внимательная «вторая сторона», понимающая каждое слово.

Потом её читает очередная «вторая сторона» — зоркая, бешено ревнивая.

— Это чьё ещё «счастливое стремя»?!! Это чью ножку ты держишь в руках и не можешь забыть?!!

— Милая, да это ж было сто лет назад! Да я даже не помню, как её звали. Пойми ты: это напечатано сейчас, а писал-то я вон когда. Я ж тогда тебя не знал!

Ещё хуже, если две — три «вторые стороны» случились одновременно, и теперь это обнаружилось.

— Милый, я помню и кипарисы, и туманную мглу, и Венеру. Только вот я никогда, ни-ког-да не называла её своим именем. Помнишь, два вечера подряд тебя не было, а потом ты врал, что ездил в срочную командировку.

— Да! Ездил! Меня Воронцов на саранчу послал.

— Я не про саранчу! Отвечай: кто называл Венеру своим именем? Проклятая Машка? Отвечай, сволочь! Отвечай, арапская рожа!

— Я это потому пишу, что уж давно я не грешу.

— Рассказывай эти сказки кому угодно… ах… ах… Ну ладно, оставайся ночевать, после переговорим.

Господи! пусть уж лучше стишки полежат годика два — три, пока страсти остынут.

Он исповедался в своих стихах невольно, забалтывался, увлечённый восторгом поэзии, — это Автор о себе. Точнее: он сам не замечает, что в безответственном дружеском письме, говоря о Байроне, — сказал о себе. Мы все судим по себе (в психологии это называется «проецироваться»).

Имена? А вам зачем? Вас же не интересуют имена любовниц Овидия, воспевшего науку страсти нежной; а с кем спал Гомер? а как фамилия княжны, которую Стенька выкинул за борт после первой ночи?

Откровенность? Более всех она удалась Герцену. «Былое и думы» местами тяжело читать именно из-за жуткой откровенности в описании чувств, интимнейших событий, чёрных мыслей. Измены и предательства не сподвижников по революционной борьбе (вот уж заурядная чепуха), нет — страшные семейные сердечные ужасы. Рядом с ними умственные (идейные, партийные) — ничто. (А если вас карьерные движения волнуют сильнее, чем сердечные, — вам повезло. Только не прячьтесь за занавеской, когда Гамлет матерно будет говорить с матерью.)

…Плетнёв не понимает: в чём причина упрямства? почему Пушкин не отдаёт в печать? А причина простая: мораль. Она дорого стоит. Точнее: дорого обходится.

Сейчас эти терзания кажутся выдумкой. Девочки выкладывают в сеть крупным планом свои беспорядочные совокупления… С нашей точки зрения, они не проститутки. Они вообще не люди — внешнее сходство не в счёт.

…Нас не интересуют имена. Мы пытаемся понять Автора, который мается: вычёркивать? или пусть стихи полежат года два-три? авось время сгладит остроту разрыва, боль взаимных измен и обид; и глава «Онегина» (попав в ручки тех, чьи ножки бегают тут по страницам и строфам) вместо досады и гнева вызовет нежность; и кто-то двум-трём близким подругам даже покажет (под страшным секретом!) пальчиком на строчку и краснея, скажет: «Это я».

Знаменитое начало Четвёртой главы наизусть знают даже те, кто никогда «Онегина» не читал. Теперь это затёртая русская пословица:

Вместо «легче» многие ошибкой говорят «больше». Понятная вещь: нам привычней «больше — меньше», шаблонный антоним сам лезет на язык.