В последней строке я только изменил бы так, вместо: строк печальных… поставил бы: строк постыдных не смываю.
Под этим впечатлением я написал у себя в дневнике следующее:
«6 янв. 1903 г. Я теперь испытываю муки ада: вспоминаю всю мерзость своей прежней жизни, и воспоминания эти не оставляют меня и отравляют жизнь».
Льву Николаевичу, когда он делал эту запись в дневнике, было 75. Он был почти втрое старше, чем Пушкин (в момент, когда писал «с отвращением читая жизнь мою»), а ужасные воспоминания никуда не делись. Слова Пушкина: мол, гений «мерзок иначе» не утешили бы Толстого; он признаёт невозможность физическую и бросает затею — отказывается от замысла написать о себе искренне.
Поразительный факт: Толстой, начиная свои мемуары, полностью цитирует стихотворение Пушкина. Значит, оно не отпускает его годами. Умри — лучше не напишешь!
Проблема искренности неразрешима.
Не только на продажу, но и в дневнике! Человек не в силах сказать всю правду даже самому себе и чем отвратительнее эта правда, тем сильнее… с непостижимой силой включается механизм самооправдания. Мозг совершает невозможное. Так человек, спасаясь от бешеной собаки, перепрыгивает пятиметровый забор. А если не перепрыгнет — пропал. Так сошёл с ума Слуцкий — поэт, который не смог найти себе оправдание, когда на Съезде писателей проголосовал за исключение Пастернака. Остальные либо нашли, либо не искали — не чувствовали вины. Возможно, таких было большинство.
Пушкин — П. А. Вяземскому
Ноябрь 1825. Михайловское.
Быть искренним — невозможность физическая.
…Вам не нравится, что мы тут сто раз цитируем одну и ту же строчку, одно и то же письмо? Посмотрите на футбольного судью: он 20 раз подряд смотрит — замедленно! — одну и ту же секунду игры, чтобы разглядеть, понять и принять решение (например, о пенальти).
А одни и те же яйца? И в глазунью, и в пирог, и на Пасху — ничего?
Письмо про «невозможность физическую» написано во время работы над Четвёртой главой (где он, по собственному признанию, «изобразил свою жизнь»), но касается оно всего «Онегина».
Письмо это вовсе не о Байроне, а о себе. «Никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать — можно; быть искренним — невозможность физическая».
Хвалить самого себя неудобно (а ругать неохота, брани и так хватает). Не может Пушкин написать: «Старик Державин меня заметил и, в гроб сходя, благословил». Это было бы глупо (да и зачем давать лишний повод для ядовитых издевательских насмешек?). «Нас» — другое дело. Остроумно найдено это «нас» — меня и мой талант. Так, будто этот талант (муза) — нечто отдельное, как демон Платона.
Ещё глупее (более того — невозможно) признаваться в «мерзостях». Некоторые вполне понятные грехи совершаются не в одиночку. Быть искренним — назвать любовниц, вот уж точно
И вот тут очень кстати появляется человек, проникнутый тщеславием, и обладающий сверх того ещё особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием в своих как добрых, так и дурных поступках. Зовут его Евгений Онегин. Всё, что не можешь сказать о себе, легко можешь сказать о вымышленном герое.
Совершенно невозможно написать «Но вы, блаженные мужья,/Со мной остались вы друзья». То есть я, Пушкин Александр Сергеевич, сообщаю вам, товарищи, что с вашими жёнами… Так что ли?
Понадобился Онегин, на которого списано всё, в чём нельзя сознаться. И не только потому, что стыдно. Но — главное — будет подло.
Некоторые авторы вместо эпиграфа предваряют своё сочинение заявлением: «Любые совпадения событий и имён с реальными — случайны». Ход простой, понятный, дешёвый и — главное — плохой (так в шахматах называется ход, которым игрок ослабляет свою позицию). Понятно же, что «совпадения» не случайны. Значит, Автор солгал в первой же фразе. И ради чего? Всего лишь, чтоб избежать возможных неприятностей.
