Кого не утомят угрозы,Моленья, клятвы, мнимый страх,Записки на шести листах,Обманы, сплетни, кольца, слёзы,Надзоры тёток, матерей,И дружба тяжкая мужей!Всё это — Онегин, его «мильон терзаний»:
Так точно думал мой Евгений.Он в первой юности своейБыл жертвой бурных заблужденийИ необузданных страстей.Привычкой жизни избалован,Одним на время очарован,Разочарованный другим,Желаньем медленно томим,Томим и ветреным успехом,Внимая в шуме и в тишиРоптанье вечное души,Зевоту подавляя смехом:Вот как убил он восемь лет,Утратя жизни лучший цвет.Это IХ строфа Четвёртой главы, но вот её черновик (поздравляю!):
Я жертва долгих заблужденийРазврата пламенных страстейИ жажды сильных впечатленийРазвратной юности моейПривычкой жизни избалованОдним когда-то очарованРазочарованный другимВсегда желанием томимСкучаю ветреным успехомВнимая в шуме и в тишиРоптанье тайное душиЗевоту заглушая смехомПровёл я много много летУтратя жизни лучший цвет.Как говорил студенту Родиону Романовичу следователь Порфирий Петрович: да уж больше и нельзя себя выдать.
Как видим, Онегин — просто способ не говорить «я». Жалеет ли Пушкин теперь, что не сжёг черновик тогда?
…Только не спешите влиться в толпу, которая в подлости своей радуется унижению высокого.
<p>LХХIV. Лёд и пламень</p>Все описанные тут сходства — телесные, житейские. Пушкин и Онегин — меж ними есть огромная, принципиальная всё определяющая высокая разница. Пушкин — Поэт. Онегин — бездарность.
Пока ножки-ножки, бокалы, котлеты, кулисы, куплеты — Пушкин и Онегин близнецы. Но взгляните, когда Пушкин впервые отрекается от Онегина. Не в конце Первой главы, где
Всегда я рад заметить разностьМежду Онегиным и мнойа в самом начале (на 50 строф раньше):
Высокой страсти не имеяДля звуков жизни не щадить,Не мог он ямба от хорея,Как мы ни бились, отличить.Почему-то читателям запоминается (близкое и понятное большинству) неумение Онегина разбираться в стихотворных размерах, во всех этих силлабо-тонических дебрях. Но важно здесь совсем иное: Для звуков жизни не щадить.
Это и есть отличие Онегина. Пушкин эту страсть имел и жизни не щадил. Низкие страсти — общие. Высокой — у Онегина нету.
Однажды Евгений попытался
Онегин дома заперся,Зевая, за перо взялся,Хотел писать — но труд упорныйЕму был тошен; ничегоНе вышло из пера егоВ результате
Дожив без цели, без трудовДо двадцати шести годов,Томясь в бездействии досугаБез службы, без жены, без дел,Ничем заняться не умел.Это уж точно не Пушкин! У Пушкина к 26 годам уже был «Пророк», «Борис Годунов», «Руслан и Людмила», «Цыганы» и половина «Онегина»…
Если из Пушкина вычесть Дар, тогда, наверное, получился бы Онегин. Он бездарь: ничем заняться не умел. А Пушкин рвался в деревню, чтобы работать (в городе — ни одиночества, ни даже покоя). Онегин подыхал со скуки и не делал ничего, только тискал смуглянок да белянок и сам с собою играл на бильярде.
У Пушкина восторг: Поля! я предан вам душой. У Онегина всюду только скука:
Потом увидел ясно он,Что и в деревне скука та жеПушкин — жене
21 сентября 1835. Михайловское
«Ты не можешь вообразить, как живо работает воображение, когда сидим одни между четырех стен, или ходим по лесам, когда никто не мешает нам думать, думать до того, что голова закружится…»
С Онегиным такого не случилось ни разу. И это не может быть случайностью. Пушкин ни разу не дал Онегину прийти в восторг, улететь в мечтах ввысь (только «внизь» — презренные товарищи, рой изменниц, труп приятеля). А сам улетал не раз — в каждой главе!
