Когда они с крайних пределов барьера стали сходиться на ближайшие, Завадовский, который был отличный стрелок, шёл тихо и совершенно спокойно. Хладнокровие ли Завадовского взбесило Шереметева или просто чувство злобы пересилило в нём рассудок, но только он, что называется, не выдержал и выстрелил в Завадовского, ещё не дошедши до барьера. Пуля пролетела около Завадовского близко, потому что оторвала часть воротника у сюртука, у самой шеи. Тогда уже, и это очень понятно, разозлился Завадовский. «Ah! — сказал он, — iI en voulait a ma vie! A la barriere!» (А! он покушается на мою жизнь! К барьеру! — фр.) Делать было нечего. Шереметев подошёл. Завадовский выстрелил. Удар был смертельный, — он ранил Шереметева в живот! Присутствовавший на дуэли приятель Пушкина Каверин (с которым Онегин в Первой главе встречался у Talon, известный кутила и буян), увидав, как раненый Шереметев несколько раз подпрыгнул на месте, потом упал и стал кататься по снегу, подошёл к раненому и сказал: «Что, Вася? Репка?» — в смысле: «Что, вкусно?»
Всю эту физику Пушкин полностью отбросил. В смерти Ленского телесных страданий нет вообще. Ничто не отвлекает. Все мысли только о душе и судьбе.
Довольно. Читатель не в силах и не должен бесконечно грустить, читая наш роман про поэму. Антракт.
В большом шедевре — в «Онегине» — есть золотые россыпи маленьких шедевров. Ведь когда поэту вдруг приходит счастливая мысль или рифма, или просто соблазнительная нота, звук, фокус и пр., то жалко же бросить. Надо куда-то вставить, чтоб добро не пропадало. Так множество чудес и попало в «Онегина» — ещё бы: за восемь-то лет!
…Какой бывает кот? Ловкий, пушистый, толстый. Пушкин увидел в нём характер.
Жеманный — это так замечательно, что Пушкин не пожалел труда, и вторая строчка — самое нельзя прелести. Мур-лы-ла-рыл-мыл — лучшего мурлыканья в русской литературе нам не попадалось.
Несколько эпизодов «Онегина» — настоящее кино. Один был нами описан в самом начале: длиннющий кросс — дистанцию огромного размера — Пушкин спрессовал в две строчки:
Вот ещё одна совершенно киношная ускоренная съёмка: три четверти года — в семь строк. И не голое перечисление сезонов, а картины, даже звуковые, с воем.
Тут всегда остаётся незамеченным поэтический бриллиант: воет не ветер, а север! Ветер воет — банальность. Север воет — жуть.
Умел он и невероятно растягивать время. Смотрите — замедленная съёмка:
«Взведён ещё» — ещё не опустился, не высек искру.
Вы оценили сверхкрупный план? Такое мы увидели только в конце XX века. Начало фильма «Список Шиндлера»: гремят клавиши пишущей машинки, и каждая следующая буква — во весь экран.
