Впрочем, не все политики, ратующие за феминизм, были продажными. Многие независимые политики и партии скоро осознали, что избирательное право для женщин сулит им, политикам, отличные перспективы. Дело в том, что мужчина–трудный избиратель. Прежде чем проголосовать, он сто раз изучит биографию кандидата, обязательно обратит внимание на то, что этот кандидат уже сделал. Мужчина проанализирует программу, причём для него недостаточно популизма и красочных обещаний. Он проверит, насколько вообще она реализуема и за счёт каких средств. Например, обещание увеличить финансирование охраны окружающей среды вовсе не убедит мужчину в том, что кандидат — гуманист и филантроп. Скорее, мужчина посчитает, сколько дополнительных налогов он заплатит (читай — из семейного бюджета) за это популистское обещание политика. Стратегическое мышление вкупе с аналитическими способностями и равнением на абсолютную, безличную справедливость делают мужчину очень плохим объектом для различных политтехнологий (читай — оболванивания). С женщинами всё иначе. С ними как раз политтехнологии отлично прокатывают. Женщина не станет детально анализировать личность кандидата и его программу. Гораздо важнее, чтобы кандидат обладал импозантной, мужественной внешностью, бархатным, низким голосом, и речь его звучала властно. Чтобы политик соответствовал образу альфа–самца. Половой инстинкт женщин тут же сделает этого кандидата любимцем всех дам и девиц. А в программу (если вообще женщины станут её читать) важно написать побольше обещаний, особенно таких, которые в самые короткие сроки гарантировали бы рост комфорта и богатства женщины. Как эти утопические обещалки будут реализовываться и на какие деньги — не важно. Женщины клюнут, ведь задеты их самые сокровенные струны. Таким образом, избирательное право для женщин открывало невиданные доселе перспективы всевозможных политических технологий, афер и махинаций. И деятели всех уровней стали усиленно продвигать идеи феминизма. Это тоже касалось не какого–то одного государства, а многих.
Не следует думать, что над реализацией феминизма работала какая–то тайная, полумифическая структура типа масонского ордена или секретного мирового правительства. Подобные конспирологические версии я часто встречаю в публикациях. Однако на самом деле нет совершенно никакой необходимости приплетать сюда тайные ордена и правительства. Ведь, например, нет абсолютно никакой конспирологии в том, что во всём мире используются деньги и существует банковская система. Так же и феминизм–он просто оказался выгоден одновременно многим предпринимателям и политикам, и те были готовы вложиться в него деньгами и административным ресурсом. Ради будущей выгоды.
Однако это у них. А как обстояли дела у нас?
У нас в 1917 году грянула социалистическая революция, и к власти пришли марксисты–большевики. Небольшой экскурс в ту часть марксизма, которая касается нашей темы, я сделал ранее. Чтобы не идти против истины, скажу, что у большевиков было много разумных идей. Ликвидация сословного неравенства и безграмотности, общедоступное образование, в том числе высшее, индустриализация, социальные гарантии инвалидам, пенсионерам, заболевшим и многое другое. Однако всё, что касается семьи, межполовых взаимоотношений, мужчины и женщины, шло в русле классического марксизма. То есть на грани самой бредовой фантастики.
Вместе с классовой борьбой начался поход против семьи, которая сразу же официально была объявлена пережитком прошлого вместе с религией. Идеал нового мира — свободные половые связи или, на худой конец, групповой брак. Такой семьёй, кстати, жили — например, Лилия Брик с двумя «супругами», одним из которых был Маяковский. В 20‑е — начале 30‑х гг. снимались фильмы о том, как передовая советская женщина–коммунистка сбрасывает с себя оковы патриархального брака и предаётся свободной любви. Она спаривается одновременно с инженером и бравым моряком (все трое под одной крышей), а любит ещё одного. Половых актов, конечно, не показывали (наверно, решили повременить до конца века), но всё и так ясно. Если муж не позволял жене изменять (часто — открыто) и не хотел воспитывать чужих детей, он считался несознательным элементом, которому не место в светлом коммунистическом будущем. Александра Коллонтай, посол России в Швеции, выпускала методички для советских девушек и женщин–комсомолок, в которых агитировала не хранить девственность и верность супругу, а вступать в беспорядочные половые связи с любым мужчиной, который того захочет. Или которого захочет женщина. Она утверждала, что отдаться любому чужому мужчине для комсомолки должно быть так же легко, как выпить стакан воды. Разумеется, все религиозные и моральные правила, касающиеся семьи, были объявлены устаревшими. Курс был взят на растормаживание инстинктивных программ, которые в наибольшей степени соответствовали понятию Маркса–Энгельса о первобытном коммунизме. Правда, чтобы не вызвать непонимания среди народных масс, инстинктивное поведение были заменено эвфемизмом «любовь».
