Елочные огни догорѣли. Шура увела съ собою солдатъ. Но она сейчасъ-же и вернулась — лазаретъ былъ очень близко. Сидѣли въ темнотѣ и дѣти стали просить дядю Борю, чтобы онъ разсказалъ, какъ всегда это бывало, страшную исторiю. Борисъ Николаевичъ не отказывался и разсказалъ про призракъ «бѣлой дамы» появляющiйся въ Лондонскомъ дворцѣ и всегда предвѣщающiй несчастiе кому нибудь изъ Англiйской королевской фамилiи… Гурочка сталъ разсказывать что-то длинное и нелѣпое, весь эффектъ чего заключался въ томъ, что въ самомъ страшномъ, по мнѣнiю Гурочки, мѣстѣ онъ вскрикивалъ неожиданно «а-а»… и всѣ должны были испугаться. Но никто не вскрикнулъ и даже Ваня и Нина остались совершенно спокойными и равнодушными. Страшные разсказы никакого успѣха не имѣли. Они показались послѣ солдатскаго разсказа о войнѣ прѣсными. Гурочка сконфуженно замолчалъ и въ гостиной долгое время стояла ничѣмъ не нарушаемая тишина.
Шура думала о темномъ полѣ, освѣшаемомъ вспышками взрывовъ, покрытомъ тѣлами убитыхъ и ранеными, и какъ по этому полю невидимая и неслышная ходитъ смерть, блеститъ глазами вспышекъ шрапнельныхъ выстрѣловъ, гудитъ снарядами, посвистываетъ пулями, а сама, скрытая и страшная, подстерегаетъ такихъ вотъ простыхъ людей, какъ Ермолай Ермаковъ.
Вдругь Женя вскочила со своего мѣста и воскликнула тонкимъ, жалобнымъ голосомъ, въ которомъ звучали слезы:
— А по моему… самое страшное!.. страшное!.. самое!.. Это… это… Отъ Геннадiя четвертый мѣсяцъ нѣтъ никакихъ извѣстiй!..
Женя убѣжала изъ гостиной. За ней торопливыми шагами пошла Шура.
По утрамъ похоронный звонъ стономъ стоялъ надъ Петроградомъ. Газеты приходили въ длинныхъ столбцахъ черныхъ рамокъ объявленiй о покойникахъ. Убитъ… умеръ отъ ранъ… убиты… убиты… убиты… Объявляли вдовы, родители, дѣти, полки…
По вечерамъ столица пылала потѣшными огнями, разъухабистые куплеты неслись изъ кабарэ, въ кинематографахъ гремѣли оркестры, слышались пѣсни и игра на гармоникѣ. Точно съ ума сходили люди, точно пиръ во время чумы шелъ.
И вдругъ… откуда?.. какъ?… — Матвѣй Трофимовичъ не могъ услѣдить за этимъ, сначала шопотомъ, довѣрительно, потомъ громче, потомъ съ народной Думской трибуны, стали говорить страшныя слова.
Соберутся въ перемѣну въ учительской учителя, задымятъ папиросы и кто-нибудь скажетъ, ни къ кому не обращаясь:
— У меня сына убили.
— Какъ можно… Силъ нѣтъ… Такая война…
— Нѣтъ снарядовъ. Голыми руками дерутся. Писали: — на Карпатахъ наши камнями отбивали атаки австрiйцевъ. Не было вовсе патроновъ.
— Клялись драться союзникамъ до послѣдняго Русскаго солдата, до послѣдняго Русскаго рубля.
— А намъ что?
— Благодарность потомства.
— Очень она намъ нужна.
— Напрасно Государь сталъ во главѣ армiй. Теперь Императрица дѣлаетъ все, что хочетъ.
— Какiя дикiя назначенiя… Все отъ Распутина.
— Надо, господа, отвѣтственное передъ Думой министерство. Можетъ быть это насъ спасетъ.
— Милюковъ правъ: — «глупость или измѣна».
— Я думаю — и то и другое…
Поговорятъ и разойдутся. Въ корридорѣ кто-нибудь подойдетъ къ Матвѣю Трофимовичу, возьметъ его подъ руку и скажетъ:
— Какъ думаете, не иначе, какъ Государю придется отречься отъ Престола.
Слова: — «измѣна», «измѣна верховъ», «революцiя», «отреченiе» всѣ эти «сакраментальныя», страшныя, можно сказать, «не цензурныя» слова теперь не сходили съ разговоровъ Петроградскихъ гостиныхъ.
Кто-то ихъ сѣялъ щедрою рукою. Кто-же?.. Володя?!.
Шура пришла изъ лазарета. Она была измучена и не было въ ея глазахъ прежняго огня подвига, отреченiя, христiанской любви. Она устала, измучилась и истосковалась. Она перестала вѣрить…
Ольга Петровна заговорила о елкѣ.
Шура тупымъ, безразличнымъ взглядомъ посмотрѣла на тетку.
— Ты, Шура, можетъ быть, приведешь солдатиковъ, какъ въ прошломъ году?
— Нѣтъ, — рѣзко сказала Шура. — Не могу я ихъ отъ чистаго сердца привести. Не тѣ люди. Злоба, ненависть, зависть, вотъ что теперь у насъ.
Шура прошла въ комнату Жени. Ея двоюродной сестры не было дома. Шура сѣла у стола и задумалась.
Вчера… Въ лазаретѣ ночью. Приспущенныя лампы, сумракъ. Длинные ряды постелей и тотъ концертъ храпѣнiя стоновъ, криковъ, жалобъ кошмарнаго бреда, къ которому такъ трудно привыкнуть. Шура сидѣла въ корридорѣ у окна и слегка задремывала, стараясь не слушать жуткаго концерта лазарета.
— Сестрица, къ ампутированному!
— Стрепеткову?..
— Такъ точно.
Съ края, у стѣны на койкѣ худое, изможденное тѣло. Сразу бросается въ глаза отсутствiе ногъ. Сѣрое одѣяло точно обрывается на серединѣ туловища. Большiе желтые, кошачьи глаза встрѣчаютъ Шуру пронзительнымъ, злымъ взглядомъ.
— Сестра… За что мы воюемъ?..
— Бросьте, Стрепетковъ… Вамъ не надо думать о томъ, что васъ волнуетъ. Вамъ надо постараться заснуть.
— Я васъ спрашиваю, сестра!.. Я имѣю, кажется, право спросить объ этомъ… За Францiю?.. За Англiю?.. За Сербiю?.. Вы понимаете?.. Скажите тамъ… Не нужно войны… Не надо умирать за нихъ… Они… капиталисты… Будь они всѣ прокляты!
— Вотъ выпейте лѣкарство, Стрепетковъ. Вамъ нельзя волноваться.
