Семилинейная лампа, выпучив свой воспаленный совиный глаз, задыхалась и часто меркла от духоты и копоти. Треснувшее стекло ее покрывалось бархатными лоскутьями сажи. В школьном классе тесно и душно. Крылатые тени трепетали под низким потолком, падая на острые шапки казахских пастухов и на картузы русской хуторской бедноты.
На столе президиума стояло большое ведро с желтой болотной водой, пахнущей камышом и птицей. Класс был битком набит людьми, а народ все прибывал.
Анисим сидел верхом на рассохшейся пожарной бочке, стоявшей около школьного крыльца, и издевательски кричал приходящим:
— Слыхали?! Киргизия на наших комсомольцах пахать собралась!
— Они напашут. Целину на коровах поднимать начнут! — злорадствуя, в тон Анисиму, выкрикивал Силантий Пикулин.
А в классе, вблизи стола президиума, сидели на полу и на партах аульные батраки, пастухи и подпаски, сидели комсомольцы хутора и бездольные, безлошадные бедняки.
Собрание билось в спорах, в неистовой перебранке, в криках. Никто уже не замечал меркнущей то и дело семилинейной лампы.
— Нет, шабаш. Мы на нашу землю немаканых азиатов не пустим. Факт! — громче всех кричал Филарет Нашатырь.
— Именно. Попробуй пусти — они тут наробят…
— Степному человеку только кумыс лакать да по гостям шататься — это ладно. Степной человек не дурак — землю ворочать! — звучали охрипшие голоса Никулина и Куликовых.
Аблай взволнованно теребил козырек русской фуражки. Ему казалось, что тощая фигура Силантия Никулина поднимается над людьми на огромных ходулях.
На потном лбу Романа слиплись взмокшие волосы. Он то и дело стучал карандашом по жестяной ручке лампы и, стараясь навести порядок, в сотый раз повторял:
— Граждане! О чем спор, товарищи? Ведь силой мы никого в нашу артель не тянем. Дело это полюбовное.
Силантий Никулин взобрался на подоконник и, размахивая длинными, как грабли, руками, кричал что есть мочи бабьим голосом:
— Гражданы хуторяне, боров мой был оставлен для общественного приплода. Это я могу на всем миру заявить. Это ж — как пить дать! Советская власть стоит за культуру! За культурное свиноводство!.. А почему меня кулаком крестят? Почему меня классовым врагом публично именуют?! Какой же я, господи боже мой, кулак? Я есть высшего класса культурник! У меня для этого все справки при себе налицо. Меня от кулацкого класса бог миловал. Я твердых разверсток на хлебозаготовках не исполнял. Пронес бог, стало быть…
— Факт, пронес! Факт. Обыкновенное дело… — поддакнул под запал Нашатырь.
Роман долго слушал вздорные, нелепые выкрики. Наконец, он, не выдержав, ударил со всего размаха кулаком по столу. Консервная банка с чернилами, лихо подпрыгнув, с грохотом повалилась на пол. Семилинейная лампа, озарив весь класс непривычно ярким светом, потухла. Люди притихли.
Расторопная Линка быстро наладила свет. И Роман объявил:
— Слово от имени наших казахских товарищей — от пастухов и подпасков — имеет товарищ Аблай.
— Мое слово такое, — сказал Аблай, поднимая, как школьник, руку. — Есть у нас бай Наурбек. Есть у вас бай Пикулин. Приходил бай Пикулин к баю Наурбеку и говорил ему так: «Пропадем мы с тобой, бай Наурбек. Твои пастухи пошли в колхоз. Мои батраки пошли в колхоз. Бедняк ушел. Середняк с ним ушел. Мы с тобой, бай Наурбек, одни теперь в степи остались…»
— Ийе, ийе! — подтвердил хор казахов.
— Тише. Я дальше буду говорить, — требовательно, почти угрожающе сказал Аблай. — Наш бай Наурбек баранов колхозных воровал, баранов, колхозных кушал. А потом всем говорил: «Пастухи баранов воровали». Ваш бай Пикулин борова резал. Потом говорил: «В колхозе пропал». Правильно?
— Друс! — дружно, в голос откликнулись аульные пастухи.
— Правильно! Правильно! — поддержали Аблая и все хуторские комсомольцы.
— Нет, разрешите, — вновь завопил Силантий Пикулин. — Разрешите мне досказать правду про борова, гражданы хуторяне. Всем известно, что боров был у меня не простой породы. Хряк — я те дам. Не хряк — картинка!.. Разрешите.
— Нет, не разрешаю. Слова вам больше не даю, — прервал его Роман.
— Видали, гражданы хуторяне?! — еще истошнее завопил Пикулин. — Видали? В родном обществе рта разинуть не дают, а киргизне — полная воля! Дожили до свободы!
В это мгновение за одной из парт встал бобыль Климушка.
Это был весьма несловоохотливый, неказистый, напуганный мужичонка. На былых мирских сходках и хуторских собраниях вел он себя тише воды, ниже травы. А вот сейчас, к удивлению присутствующих, Климушка вдруг заговорил:
— Правильно! Не вам, не вашему брату, а нам теперь полная воля. Толкуй, говори, гражданин Аблай. Я сроду речей не говаривал, а теперь могу сказать. И мне запрету нету. Я кончил…
— Варнакам теперь первое, место! — огрызнулся Силантий.
— А ты заткни глотку, Силантий! — прикрикнул на него Климушка. — Тебя с ворованной сметаной в чужом погребу, поймали? Поймали. Тебя, сукина сына, за казнокрадство общественного фуража мужики били? Били. Что ты мне можешь на такие речи ответить? А?
