С каждым днем сдавали замордованные кони. Было ясно, что через два-три дня на выбившихся из сил лошадях невозможно будет вспахать одним плугом и загона. Роман, Мирон Викулыч и все остальные хозяйственные и рассудительные члены артели думали: «Хорошо бы поставить коней на хлебный подкорм. Но легко это сказать — поставить. Ежели лошадям мучную мешанину давать, то ведь народу придется зубы положить на полку. Правда, каждый хозяин, довелись это дело до единоличного хозяйства, в такую пору лучше бы сам не доел, чем коня голодным оставил. Но свое хозяйство — одно дело. А артель — другое…» — рассуждали мужики, однако ни один из них не решился высказать этих мыслей вслух.
Однажды в полдень — это было уже к концу упряжки — упала в борозде, запутавшись в воровинных постромках, сивая кобыленка пастуха Клюшкина. И Егор Клюшкин, до сего самый тихий и исполнительный член артели, рассвирепев, заорал:
— Что же это такое, ребята? До каких мы пор будем здесь коней мордовать? Всю матушку-степь не засеешь. И так, слава богу, оторвали — по три десятины на двор приходится. Вполне и этого на первых порах хватит. А то погубим последних коняшек, а потом от своих же хлебов снова к кулакам в батраки пойдем!
— Это ты правильно, парень, говоришь, — поддержал Клюшкина однолошадник Игнат Бурлаков.
— Дело, дело, парень, толкуешь, — загалдели мужики.
— Шутка ли, на конях двести га такой земли поднять! Конь — не трактор. Ты нам трактор подай, вот тогда с нас и спрашивай! — запальчиво кричал Игнат.
— Наше правление за другими артелями гонится. Да разве нам за теми артелями угнаться! Там народ собрался с машинами, а у нас не только коней кормить, а и самим жрать нечего! — вызывающе колотя кулаками в тощую грудь, кричал Проня Скориков.
— Правильно. Мы раньше по полдесятины на душу имели — и ничего, жили. Нам своего хватало.
— Мы не кулаки — за большим гнаться.
— Лучше бы остаток семян на муку размолоть да народ поддержать. А то до страды-то не только кони, мы сами ноги протянем.
К борозде, где лежала пластом обессиленная кобыленка пастуха Клюшкина, сбежалась уже вся бригада. Но вот в толпе появился Роман, и галдеж тотчас же прекратился. Люди, окружив председателя, хмуро, исподлобья смотрели на него, видимо ожидая решающего слова.
Но и Роман тоже заговорил не сразу. Нелегко было, видно, и ему смотреть на павшую в борозде лошадь. У него был усталый, измученный вид путника, только что преодолевшего дальнюю, трудную дорогу. Он строго спросил, обращаясь к Егору Клюшкину:
— Это ты тут опять митингуешь, орел?
— При чем тут я? Чего это ты на меня-то с бухты-барахты набросился? — заносчиво откликнулся Клюшкин.
— Не Егора — народ надо спрашивать, — угрюмо проговорил Проня Скориков.
— Спрошу кого надо. Всех спрошу… — глухим, срывающимся от гнева голосом заговорил Роман. — Что ж, товарищи колхозники, может, это самое, хватит? Отстрадовались, так сказать? Отсеялись? По домам, что ли? На печку? Оно конешно, и хорошо на печи пахать, только заворачивать круто!
Кто-то из парней хихикнул в ответ на ехидное присловье Романа. Но мужики угрюмо молчали.
— Я вас, товарищи колхозники, спрашиваю, — сказал Роман. — Может, прекратим посевную? Давайте проголосуем. Кто против сева — поднимай руки!
Люди стояли не шелохнувшись. Роман ждал.
Наконец Егор Клюшкин глухо пробубнил:
— Не люди — кони против!
— Животные против голосуют, — подхватил Игнат Бурлаков. — И у меня вон мой Воронко совсем обезножил…
— И моя лошадка совсем худой стала, — сказал Бектурган. — Она совсем у меня плохо ходит. Совсем худая. Кабы хлеб кушала, веселая бы ходила…
— Хлеб! Хлеб! — передразнил его Игнат. — Скоро и самим жрать будет нечего, не только лошадей кормить.
— Самим можно потерпеть маленько. Лошадь терпеть не будет, — сказал Бектурган.
— Кому как, — подал голос Проня. — Кому как, граждане мужики. Вот, например, казахи — они перетерпят. Они к уразе — посту — сызмальства привышны. Они могут и на одном кобыльем молоке пробиться. А нам, мужикам, без хлеба невмоготу.
— Это ты дело говоришь, — поддержал его Бурлаков. — А потом, ведь степные кони куда слабее наших. Их ж хлебом-то кормить нет расчета. На казахскую лошадь и пуда муки в день не хватит, а толку на грош.
С соседней полосы нагрянула молодежь из комсомольской бригады. Ребята, узнав, в чем дело, дружно закричали:
— Даешь сев!
— Даешь хлеб лошадям!
— Правильно! Пора и о наших конях подумать, если план выполнить надо…
— Конечно, лошадей на паек надо ставить. Обыкновенное дело…
— А где ты им возьмешь этот паек? Где?! — хором закричали мужики.
— Можно найти, если хорошо подумать, — ответил Роман.
— Правильно. Правильно, Роман, — дружно поддержали его комсомольцы. — Разделить производственный хлеб пополам: половину на людей, половину на подкормку тягла, и вопрос исчерпан!
И мужики, невольно прислушавшись к резонным советам комсомольцев, притихли. Каждый из них знал, что права была молодежь. Только бобыль Климушка не сдавался, не хотел покориться единодушной воле артели. Ткнув в бок Кенку, Климушка крикнул:
