— Эк ведь ты, какой грех! Оказия… — скорбно вздыхая, отозвался Лука Лукич.
А Стрельников, словно в каком-то угаре раскаяния, продолжал выворачивать душу наизнанку, не стесняясь подчас и таких подробностей, вспоминать о которых не всегда б он решился наедине с самим собою.
— Признаться, — продолжал он, беспокойно вороша подернувшиеся матовой пленкой угли, — едучи сюда, я отнюдь не сомневался в той справедливости, ради которой без малейшего колебания стал на этот путь. Не интересовали меня и деньги. Я страстно хотел Взяться за порученное мне опасное дело. А теперь вот затрудняюсь даже сказать, за кого, собственно безоговорочно рискнул я сражаться? Кого пошел защищать? Однако на первых же порах моей работы в зерносовхозе ощутил я душевный надлом, все чаще и чаще начал тяготиться мучительной пустотой. Поймите же, Лука Лукич, что все это тяжко, ужасно, мучительно… Страшно почувствовать вдруг себя ничтожным, беспомощным и жалким врагом для тех, кому ты, в сущности, обязан и развитием своего дарования, и, если хотите, даже разумной жизнью на этой земле… Надеюсь, вы понимаете, что я хотел сказать?
— Вникаю, конешно… Невеселая песня! — жадно затягиваясь махрой, сказал Лука Лукич.
— Я же почувствовал себя с некоторых пор именно таким вот, случайным для Советской страны врагом… — продолжал после минутной передышки Стрельников.
— Да-а, одна печаль и воздыхание!.. — молитвенно смежив очи, сказал Лука Лукич и, немного помолчав, спросил, придвигаясь к Стрельникову: — Что же теперь дел ать-то будем, Николай Михалыч? Куда вертать? Ась?
Стрельников молчал. Он сосредоточенно, с таким ребяческим, непритворным изумлением смотрел на мерцающий под таганком ворох углей, точно видал огонь впервые. Потом, помолчав, сказал:
— Вот, оказывается, как просто! А я трое суток мучился. Следовало бы только устранить поперечное перекрытие плюс на двадцать градусов срезать углы — вот тебе и облегченная конструкция прицепа! Удивительно, как это я сразу до этого не додумался… — осуждающе покачал он головой и, словно забыв про Луку Лукича, выхватил из внутреннего кармана спецовки потрепанный блокнот и, развернув его на колене, мгновенно начал набрасывать карандашом какой-то чертеж.
Не дождавшись ответа, Лука Лукич сказал;
— Человек вы умственный. Вашему брату загодя все окрест видать. Вник я в речи ваши, и ажно сердце от жалости замирать стало. У вас в руках всякое дело горит. И на кой же вам черт, прости меня господи, грех на душу мотать? Ни за что ни про что башку положить можно, коли вовремя не опомнишься. Я хоть высших заведениев и не проходил, в больших городах и на море не бывал, а чужой душе вполне сочувствую. Совет же мой вам таков. Томить себя больше сомнениями не стоит, прыгать с середки на половину — тоже. Отрешитесь-ка вы враз и навсегда от всякого нечистого действия, если способствия к этим делам за душой не имеете, и займитесь честным трудом на общее благо. Это и вам к лицу, и властям пользительно…
— То есть? — не понял Стрельников.
— Трудитесь честно — верой и правдой — себе на здоровье в зерносовхозе… — ответил Лука Лукич.
— Трудиться? Честно?! Это теперь не так-то просто, — с чуть приметной горькой усмешкой сказал Стрельников. — Я слишком много напакостил. На раскаяние у меня, пожалуй, не хватит мужества… Знали бы вы, какими глазами смотрят на меня сейчас некоторые рабочие! Девушка, оскорбившая меня, убеждена, что я враг, да и одна ли девушка?!
— Эк ты, какие страхи! Да тебе что, с этой девкой ребят крестить?! — загудел возмущенно Лука Лукич. — Нет, хоть ты и умственней меня, а советую тебе поступить согласно моей науке. Шаркни-ка просьбу Азарову, сошлись, как водится теперь у специев, что тебя травят, жизнь не мила и тому подобные выражения. Не мне этой словесности тебя учить… Поверуй, после такой просьбы во всех газетах про тебя напечатано будет. Доверие завоюешь. Ты только пострашней слог составь… К тому же, — перешел на шепот Лука Лукич, — слух есть, что сам секретарь районной партии Чукреев стоит за твою защиту! Поимей в виду, Николай Михалыч, непременно сегодня же напиши. Сам знаешь, худого не желаю…
— Не знаю… — уклончиво ответил Стрельников.
— Ну что же теперь с тобой делать? — озадаченно развел руками Лука Лукич. — Чую, душа в тебе не на месте, истомился ты, а разумного совету принять не хочешь. Уж не руки Ли на себя наложить надумал?
