В зале послышались смешки. Зашептались:
— Он проснуться не может, что ли?
— И правда, бабы, ни мычит — ни телится!
— Да он, должно быть, того — припадочный!
Дедушка Конотоп, весь уйдя во внимание, грозно прицыкнул на зубоскалящих бабенок.
Но вот агроном Нипоркин вдруг, точно и в самом деле проснувшись, встрепенулся, раскинул длинные руки, словно готов был подняться в воздух, и, закрыв глаза, нараспев начал читать собственное произведение под тихий аккомпанемент окатовского баяна:
Когда, закончив мелодекламацию своего сочинения, Нипоркин принялся манерно раскланиваться перед публикой, пятясь со сцены, зрительный зал вдруг взревел, бурно захлопал в ладоши, засвистел, затопал ногами, требуя новых стихов.
— Извиняюсь, граждане. Извиняюсь… — почтительно раскланиваясь перед восторженными слушателями, говорил агроном Нипоркин. — Но я больше не могу! Все! Сегодняшний репертуар, так сказать, вышел… — и агроном, скрестив на груди руки, поник головой перед пришедшим в восторг зрительным залом.
Мужики, бабы и девки, перебивая друг друга, требовательно кричали:
— А мы просим. Сыпь дальше!
— Потешь нас, грешных.
— Ты давай оторви что-нибудь повеселее — со свистом!
— Выдай стишок с припляской — под «казачка» или «барыню»!
— Правильно. А то — свадьба, а он завел «панихиду с выносом»!
Но Нипоркин, довольный своим успехом, предпочел, раскланявшись перед благодарными слушателями, вовремя убраться со сцены.
Дальше пришлось выступать одному Иннокентию. Он сыграл затем «Польку с комплиментами», марш «Под двуглавым орлом» и «Пускай могила меня накажет за то, что я ее люблю!»
Зрители и слушатели были в восторге и жениха-баяниста долго не отпускали со сцены, отрезав ему путь через все двери и окна.
…Кузнец Лавра Тырин приволок на школьное крыльцо заспанного попа Аркадия. К ним присоединились мужики Появилась литровка, вторая… Кузнец кричал, дергая попа за рясу:
— Я тебя спрашиваю, отец Аркадий, скинешь ты свое облачение к чертовой матери или нет? Скидывай! Я тебя в кой миг кузнечному ремеслу обучу. Молотобойцем поставлю. Мы с тобой колесные скаты перетягивать будем. Лошадей ковать. Сымешь свой сан?
— Сыму, — скорбно мычал отец Аркадий, принимая из рук кузнеца стакан с первачом. — Сыму и напишу об этом в газетах.
Позднее Епифан Окатов, сидя с попом в обнимку на крыльце бывшего своего дома, назидательно говорил ему:
— Правильно, отец Аркадий, правильно. Сымай свои облачения, пока не поздно. Учись у меня. Кто я был? Ты помнишь, мы ездили под Каркаралы? Мы закупали гурты по тысяча девятьсот двадцать пять рогатых. Екатеринбургский прасол обсчитал меня на восемьсот двадцать пять целковых. Но я тоже перед ним в долгу не остался. Знаешь, поп, ведь я тогда сбыл ему своего бурого иноходца с глистой…
Аркадий тупо молчал. Из состояния этого тупого равнодушия вывела попа внезапно возникшая в компании драка.
На кузнеца неожиданно бросился Силантий Никулин. Поп Аркадий расчетливым ударом сбил с ног Никулина, сел на него верхом и принялся ожесточенно дубасить.
— Аркашка! Отец благочинный… Ты кого бьешь, сукин сын? Ты на ком ездишь? — ревел рыдающим голосом, извиваясь под попом, Силантий Никулин.
— Сомкни презренные уста, раб! Не порочь служителя церковного культа… — хрипел поп со злобой, стараясь вырвать космы своих волос из цепких пальцев Силантия.
Кончилась эта драка тем, что у отца Аркадия разорвали рясу и он едва унес ноги.
Близнецы Куликовы прилетели со своими дубинками уже
Не застав попа на месте междоусобной свадебной свалки, близнецы в смятении озирались по сторонам в поисках достойной жертвы.
— Мужики, а поп-то в церкви укрылся!
— Врешь?! — в. один голос крикнули близнецы.
— Клянусь богом — тама!
— Подумаешь — в церкви! Дураков и в алтаре бьют. Айда, брат, в божьем храме его и достанем!
