— Он — середка на половине, — безнадежно махнув на кузнеца рукой, говорит со вздохом Иван Осипов.
Проня Скорикав, суетясь около кузнеца, старается объяснить ему:
— Ты раскинь умом, регент. Ты подумай, кузнец. Ведь собрались у них там одни, слышь, прасолы, одни варнаки, живодеры да конокрады!.. Это шайка грабителей, а не артель!
— Одно слово, оторви да брось! — подтверждает дедушка Конотоп.
— Одно слово, контры, регент! — подхватывает Проня Скориков.
— Не люди — вороны!
— По ним остроги давным-давно плачут, кузнец. Пойми, Христа ради, ты это!
— Кому ты продался, регент? Иудам?
— Затвори от их кузницу на замок, гони их отсюда в три шеи!
Кузнец, улучив удобный момент, начинает уверять мужиков:
— Не могу я, гражданы хуторяне, пойти на попятную. У меня ж контрактация с ними подписана. Договор на гербовой бумаге. Со штемпелем! За семью печатями! Это тоже понимать надо.
— Все печати сорвем!
— Правильно. Свои поставим…
— Мы с тобой новую бумагу, регент, подпишем.
Проня берет кузнеца за бороду и спрашивает:
— Говори, ты их руку держишь или нашу, регент?
— Да мне что, мужики. Мое дело подневольное. Я человек мастеровой. Я мужик обоюдный… — мнется кузнец, не давая прямого ответа.
— Нет, ты скажи, кузнец. Скажи прямо, без дураков. За нас ты или за прасолов? — настаивает Проня.
Кузнец, потупя глаза, переступает с ноги на ногу. Он решительно не знает, что ему делать. Но, не теряя надежды выпить с мужиками, он вдруг говорит:
— Разве я, допустим, пес али какая там другая тварь, чтобы после таких их пакостей машины им чинить?! Да ежели я, допустим, захочу, всю их контрактацию на козьи ножки изверчу. Я несправедливостей не терплю. Сами знаете, какой у меня характер. Я крутой на руку!..
Ничуть не удивившись такой внезапной перемене в поведении кузнеца, мужики тотчас же успокаиваются, удовлетворенно вздыхают — уговорили!
Тогда Проня Скориков, подмигнув Конотопу, потихоньку извлекает из-за широкого сапожного голенища припасенную поллитровку второсортного самогона и торжественно ставит ее перед кузнецом на наковальню.
Достает из-за пазухи шкалик с горькой и Конотоп. Раскошеливаются один за другим и остальные мужики.
Кузнец изнутри закрывает кузницу на железный крюк И, принимая из рук Конотопа жестяную ржавую кружку с угощением, говорит:
— Благодарствую. А на окатовского выродка я плевал с колокольни. Мне он не сват и не брат. Мне с ним детей не крестить. Я — за бедную нацию, не за кулачье. Я — за пролетарию всех стран. А с кулачьем нам не по пути. Так я, гражданы хуторяне, свою политику понимаю!
— Пей на здоровье, регент! — хором, наперебой упрашивают кузнеца повеселевшие мужики.
Весть об уходе из «Сотрудника революции» бригады косарей-однолошадников взволновала и окрылила Фешку. Не смыкая ночью глаз, она думала: «Значит, пора. Созрел нарыв. Теперь на них можно двинуться в лобовую атаку. Это факт. Только вот беда: без надежной подмоги со стороны нам не осилить их в открытом бою. И помощников надо искать по верному адресу — у партии. У Азарова с Тургаевым. В зерносовхозе!»
У нее были основания надеяться на такую помощь со стороны дирекции и партийной организации Степного зерносовхоза. Разрешив месячный отпуск Фешке, Азаров просил ее писать ему или Уразу Тургаеву о положений на хуторе, пообещав даже в случае нужды взять шефство над молодым хуторским колхозом. Примерно то же самое говорил на прощание и Ураз Тургаев.
И вот однажды, поднявшись среди ночи, Фешка вздула огонь, села писать письмо, адресованное одновременно двум человекам — Азарову и Тургаеву. Но письмо выходило длинное, бестолковое, и ей казалось, что главного она не сказала. Так и не закончив письма, она, уронив на стол голову, заснула перед самым рассветом.
Все эти дни, проведенные на хуторе, Фешкд видела, что колхозники молодой бедняцко-батрацкой артели переживали такое же чувство, какое испытывала она, когда впервые стала самостоятельно управлять трактором. С такой же жадностью, с таким же тревожным любопытством приглядывались они к новой, во многом еще не понятной, пугающей их жизни и, несмотря на это, все же инстинктивно тянулись к ней. Хуже было другое. В маленьком коллективе, сколоченном Романом, не наблюдалось еще должной сплоченности и единства. В этом убеждали Фешку многие факты, и особенно убедил последний разговор, затеянный ею с колхозниками артели по поводу принятия в члены колхоза бедноты, отколовшейся от «Сотрудника революции».
— Вот ишо новости — приживальщиков принимать! У нас не богадельня! — прозвучал протестующий голос Игната Бурлакова в ответ на Фешкино предложение.
Игната дружно поддержали другие колхозники:
— Правильно! Никого не пускать. Никого нам не надо!
— Без них проживем. Обыкновенное дело…
— На даровые харчи рот разевают — не выйдет!
— Тихо! Тихо, товарищи! — призывая к порядку, сказала Фешка. — Не то вы говорите. Не с того голоса песню начали… Это ж не кулаки какие-нибудь и не подкулачники. Это же наш народ. Нельзя нам чураться своих людей. Не вправе мы им отказывать. И прибыли в нашем полку нам только надо радоваться.
