Елизар Дыбин, стоявший с новоявленной иконой в руках вблизи походного алтаря, долго любовался боем быков. Глухо рычаги храпя, быки с каждой минутой зверели все больше и больше. Оглашая степь чудовищным ревом, они отпрянув друг от друга, останавливались как вкопанные, а затем снова бросались друг на друга, сшибаясь лбами. Огненно-рыжий Силыч, туго упираясь ногами в землю, долго сдерживал напор Бисмарка. Но потом, отпрянув назад, Силыч слегка присел на задние ноги, выпрямился, злобно хлестнул себя по спине упругим хвостом и, глухо взревев, бросился на Бисмарка, смяв под себя его гигантскую пепельно-серую тушу.
Пропоров Бисмарку бок, Силыч на секунду замер на месте, словно недоумевая, что случилось с его залитым кровью противником, а затем бросился с тем же угрожающе-глухим ревом куда-то в сторону. Елизар Дыбин, похолодев, увидел, что бык мчался на растерянно озиравшегося по сторонам, одиноко стоявшего невдалеке от церковного шатра пятилетнего ребенка.
Скуластое, бронзовое от загара лицо Елизара Дыбина окаменело. Над стыком дремучих бровей выступили крупные капли пота. И он, в смятении оглядевшись по сторонам, с размаху наотмашь бросил новоявленную икону в жухлую, сожженную суховеем траву, густо покрытую пылью. Потом по-звериному гибким, хищным прыжком опередил быка, на лету сгреб в охапку обезумевшего от страха ребенка и бросился с ним наутек к хутору.
Обескураженный промахом бык, роняя с губ густую и мутную, как клей слюну, бороздя землю, рогами, ринулся вслед за Елизаром Дыбиным. Но Елизар, настигнутый быком, метнувшись в сторону, ловко увернулся от его сокрушительного лобового удара. Сделав еще несколько крутых, спиральных кругов вокруг изворотливого Елизара Дыбина, бык, ослепнув от ярости, бросился в степь, видимо заметив там нечто такое, что его еще больше взбесило.
Елизар Дыбин, добежав с ребенком на руках до хутора, где уже толпился у церкви народ, и сдав мальчишку на руки Ульяне Кичигиной, предстал перед стоявшим на паперти попом Аркадием. От пережитого волнения, от бега в глазах Елизара Дыбина искрились лиловые круги, а сердце выбивало барабанную дробь. Вытянув руки по швам, он стоял перед папертью неподвижно, как в строю. Рядом с попом Аркадием стояла на паперти высокая монахиня с восковым иконописным лицом, и Елизар Дыбин, глянув на это лицо, только сейчас вспомнил про новоявленную икону, брошенную им в степи, и понял — дело для него может обернуться худо. Однако мысль о спасенном ребенке наполнила его тем жгучим волнением, от которого сухо было во рту и в голове стоял шум, похожий на легкое опьянение.
— Где нерукотворный образ? — строго спросил поп.
Но не успел Елизар Дыбин разинуть рта, как высокая монахиня с восковым лицом, властно отстранив рукой попа Аркадия в сторону, стала лицом к лицу с Дыбиным. Елизар, не мигая, в упор смотрел на нее, Судорожно перебирая сухими, прозрачными пальцами кипарисовые четки, монахиня, полузакрыв глаза, спросила Елизара:
— Кто ты таков, раб божий?
— Хуторянин. Старожил из Арлагуля.
— Имя?
— Елизаром зовусь. По фамилии — Дыбин.
— Ты что же, не русский?
— В кровях примесь, сказывают, имею. От турков. Прапрадед мой, говорят, с турчанкой согрешил.
— Ах, выродок?!
— Это уж как вам угодно…
— Православный?
— Так точно. Таким почитаюсь…
— В господа веруешь?
— Без этого как будто нельзя… Сочувствую.
— А сподобил ли он тебя прикасаться нечистыми руками к новоявленному образу абалакской владычицы?
— Этого не могу знать.
— Дерзкие слова говоришь!
— Грешен.
— Покайся же перед миром, что ты натворил.
— Ангельскую душу от смерти спас.
— Ты мне зубы не заговаривай. Отвечай толком! — властно повысила голос монахиня.
— Толком и отвечаю. Ангельскую душу от смерти вынес. Меньшое дите Ульяны Кичигиной — моей соседки. За дитя я в огонь и в воду. Кровное оно мне или чужое — это для меня все едино. Бараберь. Так говорят степные люди — мои тамыры, приятели…
— Ты помышлял, какую святость тебе препоручили? — спросила вкрадчивым голосом монахиня, и в птичьих глазах ее вспыхнули зеленоватые огоньки.
— Это так точно, сочувствовал…
— Как тогда ты смел над ней надругаться?
— Виноват. Согрешил, конечно. Бросил… Вижу, дите погибает. Кровь мне в голову ударила. Сами понять должны, бежать с нерукотворным образом несподручно. Ну, я это самое… бросил. Каюсь. Бешеный я. Это со мной бывает… А дите, вот, изволите ли видеть, я спас, — с неприкрытой гордостью сказал Елизар Дыбин, глядя по-прежнему в упор веселыми немигающими глазами на восковое лицо монахини.
Злобно теребя кипарисовые четки, широко раскрыв зеленые, тусклые от гнева глаза, закусив бескровные тонкие губы, монахиня выпрямилась и молча ударила сухой, жесткой ладонью Елизара Дыбина по лицу.
