В душе он понимал, что, сколько ни колесил по белому свету, сколько ни метался из конца в конец по Руси, а обетованной земли, о которой горячо и жадно мечтал всю жизнь, так и не нашел, не увидел. Воротясь на хутор, Дыбин вновь с былым ожесточением принялся за привычный нелегкий труд. Теперь уже на пару с подросшим, проворным и вертким сыном Митькой брал он по хуторам и станицам подряды на рытье глубоких в этих местах двадцатиметровых колодцев. Вместе с сыном копали они оградительные канавы вокруг бобровских бахчей и табачных плантаций Плотничали и клали русские печки, коновалили и промышляли рыбой. Мастер на все руки, Елизар Дыбин, пристрастив к труду, сделай умельцем смышленого сына, искренне радовался, когда видел, что тот смело брался за любое рисковое дело и не хуже родителя преуспевал в нем.
Но как бы ни спорилось в непраздных руках Елизара Дыбина и его сына любое дело, как бы много и ладно ни трудились они, выбиться из вечной нужды так и не могли. На трудовые гроши они едва сводили концы с концами. Частично виной тому была врожденная непрактичность в житейских делах доверчивого, как ребенок, Елизара и застарелая слабость его к выпивке. Правда, выпивал он не так уж часто и, как правило, только на спор, часто из озорства, желания похвастаться на миру недюжинной силой. То. поспорив, выходил он на рискованный поединок со свирепым Бисмарком, смиряя страшного быка одним ударом пудового кулака То крестился, играючи, двухпудовой гирей То шел, разбросав руки, в лобовую атаку на лютого щепного пса, отважно зажимая его в железных объятиях.
Вот и сегодня на спор с Филаретом хватил Елизар в один дых — через горлышко — бутылку самогонного первача, выиграв за то у Нашатыря рослого, злого, как собака, гусака. Однако и охмелел почему-то на сей раз необычайно.
Очнувшись от недолгого тяжелого забытья, Елизар увидел над собой необыкновенно высокое, умиротворяюще спокойное, не омраченное ни единым облачком, небо.
Елизар почувствовал, что был еще изрядно хмелен. «Эк ведь как меня шибануло — опьянел, дурак! Не иначе, на табаке первач настоял, вражина. А то бы за здорово живешь ему меня одной бутылкой так не усоборовать!» — подумал он о Нашатыре и, вспомнив выигранного гусака, улыбнулся.
Поразмявшись, перекурив, он нехотя поднялся и лениво побрел к хутору.
Вечерело.
До сумерек было еще далеко, но день заметно клонился к исходу: пахло горячей пылью, сухим сеном и парным молоком от стада коров, возвращавшегося с дневных пастбищ на хутор.
Войдя в пустой двор с настежь распахнутыми, косо осевшими старенькими воротами, Елизар постоял среди чисто подметенного Митькой двора, а потом присел на дровосек и стал было крутить вокруг пальца косоножку из газеты.
В это время в воротах показались близнецы Агафон и Ефим Куликовы. Они были явно навеселе. Нетвердо ступая, они приблизились к Елизару и сказали, кланяясь хозяину:
— А мы к тебе, земляк.
— К тебе, сусед, по одному делу…
— Милости просим, — кивнул Елизар и отодвинулся в сторонку на дровосеке, давая гостям место.
Но братья продолжали стоять. Они, видимо, не знали, как приступить к делу, за которым явились.
И Елизар, заметив их заминку, сказал:
— Вы, я вижу, того — недопили?
— С нас хватит… — загадочно ухмыльнулся Ефим.
— Для такого дела вполне достаточно, — подтвердил Агафон.
— Для какого же дела? — спросил Елизар, чувствуя, что у него озноб пошел по коже.
— Уговор дороже денег. Мы с братом помним клятву перед божьим храмом! — мрачно потупясь в землю, пояснил Ефим.
— Я все скрозь помню! — с вызовом глядя на близнецов, сказал Дыбин.
— Фальшивая клятва, значит, вышла? Покривил перед господом богом на старости лет душой? Через неделю, сказывают, Белоградовский хутор на песочек переселяют. А там очередь и за нашим Арлагулем. Вот тебе и клятва твоя — одно богохульство. А раз так — ложись, как уговаривались. Башку на дровосек, концы — в воду! — строго сказал Агафон.
— Как договаривались, — поддержал Ефим.
— Это как так — ложись? — спросил Елизар чужим голосом, заметив в руках Ефима топор, насаженный на новое, грубо обделанное топорище.
— Очень просто. Дровосек под тобой. Ложись.
— Ого! Стало быть, вот этим самым топором, земляки?
— Этим. Не бойсь, он у нас как бритва. Я его на наждачном точиле сегодня выправил — осечки не будет, — заверил без тени на шутку Ефим.
— Ну, это вы бросьте! — сказал Елизар, чувствуя противный озноб в позвоночнике.
— Ага, трусишь?! — крикнул с торжествующим злорадством Агафон.
— Душа в пятки ушла? — подхватил в том же тоне Ефим.
— Это я-то — трусить?! — глуховатым от гнева голосом спросил Елизар Дыбин, медленно поднимаясь с дровосека. — Это я-то трушу?! — повторил он, точно задыхаясь. — Да я вас, варнаков, как кобелей, обоих сейчас прижму — не пикнете! У меня на таких, как вы, недоносков, силы хватит. Да только рук марать не хочу, а пуще всего — своей совести. Посмотрим, кто из нас трусоватей.
