— Как ты себя чувствуешь, пап? — спрашивает мой отец, хотя ответ очевиден. Дедушка сейчас представляет собой миниатюрную копию прежнего себя. Только его желтые глаза выглядят непропорционально огромными на его сморщенном лице. Я не могу понять, куда он подевался. Он весит сейчас не больше сорока килограммов. Куда это все ушло? Может быть, испарилось? Может быть, я дышу им прямо сейчас?
— Все в порядке, — говорит дедушка Джек, подтверждая, что Пратты просто не могут удержаться от того, чтобы не соврать друг другу. Но разве было бы лучше, если б он сказал: «Мои внутренности гниют, а эта убийственная опухоль чертовски болит?»
— Я рад, — отвечает отец и кивает, как будто собирается занести его ответ в медицинскую карту. Дедушка Джек выглядит таким маленьким, что, кажется, его можно взять на руки. Возможно, я могла бы посадить его в сумку и контрабандой забрать домой. Унести, как миниатюрного йоркширского терьера, аккуратно зажав под мышкой.
Хотя я и знаю правила нашей игры, не уверена, что смогу их придерживаться. У меня такое чувство, что улыбка на моем лице в любой момент может взорваться. Дедушка Джек скоро умрет. Я знаю это. Он знает это. Мой отец знает это. Нам больше нет необходимости притворяться.
— Дедушка Джек?
— Да, Эмили. — Я думаю, что, возможно, сейчас я в последний раз слышу, как он произносит мое имя. «Запомни это, — говорю я себе. — Запомни, как это звучит. Это важно».
— Я буду по тебе жутко скучать, — произношу я. Слезы подступают к глазам, а потом начинают капать одна за другой. Отец смотрит в сторону, в окно, на стоянку машин. Он не хочет участвовать в этом сейчас.
— Я тоже буду по тебе скучать, детка, — говорит дедушка Джек; голос его шелестит, как обуглившаяся бумага. — Иди сюда. Я хочу, чтобы ты села здесь.
Я беру его за руку и сажусь рядом с ним. Мой отец идет в другой конец комнаты и отворачивается от нас. Но потом, передумав, возвращается и садится на кровать вместе с нами. Я сижу справа, он — слева, и оба мы вытягиваем ноги на кровати. Нам очень просторно, потому что дедушка Джек почти не занимает места между нами.
Кто-то нажимает на пульте кнопку воспроизведения, и так мы проводим остаток рождественского вечера. Три поколения Праттов — дедушка Джек, мой отец и я — лежим на одной кровати.
И втроем смотрим старые серии «Молодых и дерзких».
Звук телевизора включен на полную мощность.
На следующий день в шестому часу утра я стою перед квартирой Эндрю с одной мыслью в голове — нужно было все-таки сначала позвонить по телефону. Являться без предупреждения на рассвете после праздничной ночи — не лучший способ доказать свое благоразумие или любовь. Я не знаю, дома ли он, а если и да, то один ли. Может быть, он сейчас с другой женщиной за этой дверью, в нескольких метрах от меня, блаженно трахается под какую-нибудь бодрую рождественскую песенку, например «Святая малютка». Или еще хуже: они спят; губы его упираются в ее плечо, а его тело обвивает ее, словно змея.
Ручаюсь, что это блондинка, недавно заплатившая какой-нибудь русской, чтобы та обработала ее бразильским воском[53].
Возможно, мне следовало бы развернуться и идти домой. Послать ему письмо или открытку по электронной почте или позвонить. Возможно, мне следовало бы развернуться и идти домой, окончательно оставив его в покое. Смириться с тем, что у меня был шанс, который я упустила, после чего двигаться дальше. Но я так не могу. И не хочу. Я борюсь за нас. Строю все заново на пустом месте.
Тем не менее я как вкопанная стою на его коврике с надписью «Добро пожаловать!» и не могу ни нажать кнопку звонка, ни уйти прочь.
Я точно не знаю, сколько я уже тут торчу, но достаточно долго, ведь ноги мои совсем устали, а я успела подсчитать, что краска на его дверной коробке растрескалась ровно в ста тридцати двух местах. Я уже пятнадцать раз пыталась что-то предпринять «на счет три». Я дважды прочитала первую страницу «Нью-Йорк таймс». Я пыталась дышать, как на занятиях йогой.
И я не продвинулась ни на шаг.
Некоторое время я обдумываю, что я ему скажу, если все-таки позвоню в дверь и если он окажется дома, и вот эти два гигантских «если» отдаляют меня на весьма заметную дистанцию от реальности того, что я пытаюсь сделать. Если X и Y, тогда Z. Я не охвачена той манией любви, которую можно увидеть по телевизору и которая заставляет сразу же говорить человеку, что ты по отношению к нему чувствуешь. Наоборот, я не ощущаю ничего, кроме ужаса, сознавая, что в какой-то момент в ближайшем будущем мне предстоит общаться непосредственно с Эндрю. И мне придется ему что-то сказать. И объяснить свое поведение в течение последних нескольких месяцев. И извиниться.
И мне нужно будет произносить какие-то слова, которые уже нельзя будет забрать назад, и отменить какие-то действия, которые, казалось бы, уже никак отменить нельзя.
Я попрошу начать снова. Игра закончена, попробуйте еще раз. Вероятность не на моей стороне. Я скорее проиграю, чем выиграю.
