— Карл хочет, чтобы ты написала ходатайство о понуждении, а первый черновик прислала мне. Вся информация находится здесь. — Она направляется к выходу, одергивая свою серую прямую юбочку, которая, как и ее шпильки, минимум на десять сантиметров выше того, что принято в офисе. Она останавливается и оглядывается, как будто что-то вспомнила.
— Это должно быть готово завтра к девяти утра.
Победа в гейме, сете и в матче.
Карисса уходит, но мерзкий запах ее духов остается. Я смотрю на папку и понимаю, что она подкинула мне работы примерно на четырнадцать часов.
Я занимаюсь имитацией деятельности. Мы выдвигаем это ходатайство с единственной целью — заставить другую сторону потратиться на судебные издержки, что лично мне кажется недостаточно весомым поводом, чтобы не спать еще одну ночь. Даже если я буду писать с максимальной скоростью, все равно смогу закончить только далеко за полночь.
Перед тем как уйти из кабинета, я отправляю Кариссе по электронной почте письмо с вложенным документом, проставив время доставки адресату на 4:30 утра. Поделом ей, нечего было хвастаться тем, что она спит со своим «блэкбери» под подушкой. Громкий сигнал о приходе письма заставит ее истекать слюной, как собаку Павлова.
Сейчас, по крайней мере, мы начали следующий гейм. Пятнадцать — ноль, дорогая.
— Все, после Дня труда я ношу белое. Мне уже все равно. Можешь арестовать меня за это, — говорит Джесс вечером в пятницу и, приветствуя меня, протягивает руки вперед, как бы предлагая надеть ей наручники. Она входит в мою квартиру гарцующей походкой; на ней белый топ на бретельках, облегающие белые брюки, на шее — желтая лента. Наряд, который во всей Америке могут себе позволить человека три, не больше. Причем Джесс — одна из них. — Как бы там ни было, «Вог» утверждает, что сейчас это принято повсеместно.
— С каких это пор ты читаешь «Вог»?
— Я и не читаю. Я все выдумала, — говорит она. — А ты мне поверила?
— Нет, — отвечаю я и улыбаюсь. Джесс никогда бы не взяла в руки «Вог». Ей бы и в голову не пришло смотреть на картинки в журнале, чтобы следовать моде. С другой стороны, я тоже смешиваю все стили в одежде.
— Ладно, юная леди. Дай-ка я на тебя взгляну. — Джесс подтаскивает меня к большому зеркалу. Она хватает косметичку и начинает разрисовывать мое лицо, добавляя многое к тому «чуть-чуть», что нанесла я. Поскольку мы проделываем с ней эту процедуру годами, Джесс теперь уже знает мои рамки, — какие краски я считаю чересчур яркими, какой интенсивности макияж заставляет меня чувствовать себя вульгарной, а не привлекательной, — и за эти пределы не выходит.
Мы разработали систему разделения труда. Она — мой персональный стилист и декоратор интерьера. Я — ее бухгалтер по налогам.
Джесс достает из своей сумочки тонкую кисточку и точками наносит мне на веки блестки. Это мгновенно освежает мое усталое лицо. Уже перед самым уходом мы стоим с ней рядышком перед зеркалом и наслаждаемся тем, что внешне являемся полными противоположностями. Она высокая и очень стройная, с острыми локтями и коленями. Мои формы более пышные и плавные; кости уютно спрятаны под мягкой плотью. У нее светлые, почти белые волосы, тонкие и весьма неровные: видно, что она сама себя стрижет. Мои волосы настолько темные, что при печати фотографий на принтере в этом месте стекает краска; к тому же они длинные и волнистые. Когда мы вдвоем входим в бар, мужчины сразу же оборачиваются, чтобы получше рассмотреть ее. Меня обычно в толпе не выделяют. Меня замечают случайно, а
Собираясь, мы пропустили по паре бокалов недорогого красного вина, так что, когда мы выходим на улицу, мне уже легче. Джесс берет меня под локоть, и мы, раскачиваясь на своих шпильках, отправляемся в центр. На мгновение кажется, что мы снова в колледже, смешливые и полные оптимизма. Такой вот спектакль, причем не важно, собирается ли его кто-нибудь смотреть.
— Ты говорила с Эндрю? — спрашивает она, и моя легкость тут же улетучивается.
— Нет. Он определенно не хочет мне звонить. — Я пожимаю плечами, вроде как я тут ничего поделать не могу. Как будто мой мыльный пузырь только что не лопнул под ударом ее каблука.
— Может быть, тебе нужно позвонить ему самой.
— Нет. Что я ему скажу?
— Не знаю. Ты ведь скучаешь по нему?
— Не знаю. Я всю последнюю неделю была слишком занята на работе, чтобы даже думать об этом.
— Зачем ты продолжаешь делать с собой все это? — Она останавливается на тротуаре, чтобы повернуться и посмотреть мне в глаза.
— Делать — что?
— Ты сама свой злейший враг. Похоже, ты получаешь удовольствие, разбивая собственное сердце. — Она качает мне головой, как абсолютно безнадежной, как старику, рассказавшему грязный анекдот.
— Это неправда, — говорю я. — Там все было неправильно, Джесс. Я не могу выйти за него. Просто не могу. — Моя нижняя губа начинает предательски дрожать. Я судорожно впиваюсь ногтями в свои ладони, и слезы отступают.
