Ненависть полностью

Возможно, последствия потери — крупицы воспоминаний — каким-то образом пугают меня больше, чем сама утрата. Если честно, я никогда не училась кататься на велосипеде, помимо прочего, еще и потому, что этого потом нельзя будет забыть. Я — такая, одновременно страстно жажду и боюсь оков памяти. Есть забывание, постепенное, по частям, стирание памяти, и есть невозможность забыть, словно в душе остался некий заскорузлый слоистый рубец. Меня по-своему терзает и то, и другое.

Ты уже никогда не встретишь человека, которым я являлась раньше, до тебя, когда я была всего лишь собою на свой уникальный манер. Но это наследие в такой же степени твое, как и мое: история о там, как стало возможным твое появление на свет, история о нас с тобой.

И теперь, когда твой портрет висит на холодильнике, а я должна сыграть роль русской матрешки, теперь, когда для меня не будет жизни в этом мире без тебя, я касаюсь всего, что могу сохранить. Это история о том, как мы стали семьей, — о твоем папе и обо мне, о Рут и дедушке Джеке, о моем собственном отце, который сейчас тоже проснулся и собирает детскую кроватку с розовой отделкой. Это история о разделительной черте, которую я люблю, которой живу и о которой скорблю, о границе между «помню» и «забыл», ограничением и свободой, между тем, кого оставили, и тем, кто ушел.

Эта граница всегда одна и та же, и именно она отделяет меня от моей матери. Она же отделяет меня от тебя.

Прошлой ночью мне приснилось, что я изрубила Эндрю на тысячу крошечных кусочков, как шеф-повар в японском ресторане «Бенихана», а потом съела их все до одного. По вкусу он напоминал курицу. После этого я почувствовала себя сытой, но несколько разочарованной. Мне очень хотелось стейк.

Я собираюсь забыть этот сон. Я заблокирую в памяти рецепт приготовления блюда под названием «Эндрю му-шу»[1]. Как и непреодолимое желание проглотить его в сухом виде. Он будет стерт полностью, без всяких затяжных отголосков или надоедливых дежавю, несмотря на то что, возможно, именно с него все и началось, именно он неумолимо вел меня к этой тупиковой ситуации.

А от нее — в отличие от моего сна — уже никуда не денешься. Я обречена сохранить ее в своей памяти.

Сегодня я расстаюсь с Эндрю — в ресторане с размалеванными столами и скорлупками арахиса на полу. Молодая подвыпившая женщина, пригласившая подружек на прощальную вечеринку перед замужеством, пытается организовать лайн-данс; на ней практически ничего нет, кроме ковбойской шляпы с кисточками. Теперь я понимаю, что следовало подобрать более подходящие декорации. Может показаться, будто я думаю, что наши отношения не внесли в нашу жизнь ничего, кроме пары кружек пива и нескольких порций вполне пристойных, но очень острых куриных крылышек «баффало». Это не тот эффект, на который я рассчитывала.

Я воображала, что наше расставание будет открытым и цивилизованным, даже немного романтичным. Я представляла его в виде пантомимы: никаких объяснений, только печальные улыбки, последний поцелуй в щечку, прощальный взмах руки, брошенный через плечо взгляд… Острая боль ностальгии в сочетании с восторгом свободы — смесь, возможно, и взрывоопасная, но мы оба сумеем почувствовать и оценить ее вкус.