— Значит, ты утверждаешь, что все дело здесь в силе напора, — говорю я. — Намного труднее спорить с бессодержательными высказываниями, чем с конкретными. Здесь невозможен компромисс без сдачи позиций.
— Точно. Я имею в виду, весь фокус в том, чтобы говорить, ничего не сказав. Все искусство заключается в этом.
— Говорить, ничего не сказав?
— Да, говорить, ничего не сказав.
— Я это умею.
— Черт, что вы так долго, ребята? — спрашивает дедушка Джек, когда мы заходим к нему в комнату в «крыле постоянного ухода». Он сидит в кресле и листает старый номер журнала «Нэшнл Джеографик» с фотографиями полуобнаженных туземных женщин. По случаю праздника нянечек сейчас мало, и место выглядит пустынным. Люди махнули на все рукой, собрали свои вещи и убыли либо домой, либо на небеса. Дедушкино резкое приветствие — неважное вступление к нашему визиту. Возможно, я слишком большая оптимистка, если надеюсь, что день пройдет хорошо.
— Привет, дедушка Джек, — говорю я и чмокаю его. Сиделка, которую я наняла для ухода за дедушкой, вскакивает на ноги, смотрит на свои часы, потом — на меня. Я кивком разрешаю ей идти, но я настолько расстроена, что забываю поблагодарить ее и спохватываюсь только тогда, когда она уже стоит в дверях.
— Привет, папа, — говорит отец и пожимает дедушке руку.
— Где вас, черт возьми, носило, ребята? — спрашивает дедушка, отмахиваясь от наших приветствий. — У нас было заказано на 5:30.
Отец делает шаг назад и отворачивается, чтобы не встречаться глазами со мной или с дедушкой. Мгновенно становится ясно, что он не навещал своего отца уже очень-очень давно. Этот дедушка Джек — новый для него, с кожей, слишком натянутой на губах, и тонкой, как пергамент, на скулах, витающий в мире иллюзий под хруст, треск и щелканье синапсов[44] из-за осечки нейронов. У дедушки Джека сейчас изъеденная временем плоть, опухшие веки и испуганное лицо человека, который живет слишком долго.
— Прости. Мы задержались. Но сейчас, впрочем, все в порядке. Мы можем отпраздновать День благодарения прямо здесь, — говорю я. Мой тон слишком приподнятый, и от моего фальшивого энтузиазма напряжение в комнате, кажется, только возрастает.
— А как же шоу, Марта? — спрашивает дедушка Джек. При упоминании о его матери, которая умерла, когда я еще носила подгузники, отец закрывает лицо руками. Ее имя на долю секунды заставляет меня усомниться в реальности: а может быть, мы все находимся в одном величайшем заблуждении? Но, разумеется, это всего лишь какой-то химический всплеск моих личных надежд.
— Мы не идем на шоу, дедушка. Но у нас на обед будет индейка. Стол уже накрыт внизу.
Отец ловит мой взгляд и делает мне знак выйти.
— Мы сейчас придем, дедушка. — Это чтобы он не испугался, что все его бросили. Не важно, за кого он нас принимает; просто я не хочу, чтобы он подумал, что его оставили одного.
Мы с отцом выходим из комнаты в коридор, очень напоминающий больничный. Здесь все белое, пахнет антисептиком и отовсюду торчат всякие электронные хреновины. От стен эхом отражаются бестелесные звуки: стоны стариков, ворочающихся в своих постелях. На посту медицинских сестер за полукруглой стойкой из пластика сидит женщина в голубой униформе хирурга и копается в промасленном бумажном пакете из «Макдоналдса». Я мысленно отмечаю, что нужно бы пригласить ее на праздничный обед, который мы накрыли внизу. Я планирую сделать это не для нее, а в первую очередь для нас.
Отец берет меня за локоть и уводит дальше по коридору в укромный уголок, где стоят два стула и торговый автомат. Это такое место, где люди обычно делятся плохими новостями.
— Что случилось?
— Ты что, блин, специально разыгрываешь меня? — спрашивает отец, направляя мне в лицо свой длинный палец, чтобы показать, насколько ему больно.
«А он тоже обкусывает свои ногти, — отрешенно отмечаю я, — никогда раньше за ним этого не замечала».
— Это такой дурацкий розыгрыш, блин? — На этот раз он вопит уже срывающимся от ярости голосом. Еще ни разу при мне отец не произнес слово «блин». Ни разу, за всю мою жизнь. Он также никогда не орал на меня, даже несмотря на то, что, будучи подростком, я его постоянно на это провоцировала. Происходящее для меня весьма необычно и не сказать, чтоб неприятно. Впрочем, ситуация определенно должна смущать, и я вижу, что он тоже озадачен своими грубыми словами. «Неужели мы все здесь посходили с ума? Может, это коллективное короткое замыкание Праттов?»
— Что?
— Почему ты мне не сказала, что он такой? Почему ты не сказала, что ему стало настолько плохо? — Кулак моего отца бьется в белую стену, и костяшки пальцев царапаются о штукатурку.
— Я говорила тебе. — На меня накатывает волна изнеможения, которая борется со злостью, закипающей где-то глубоко. — Я говорила тебе, — снова повторяю я, но теперь уже шепотом.
