Вдруг Женя вскочила со своего места и воскликнула тонким, жалобным голосом, в котором звучали слезы:
– А по-моему… самое страшное!.. страшное!.. самое!.. Это… это… От Геннадия четвертый месяц нет никаких известий!..
Женя убежала из гостиной. За ней торопливыми шагами пошла Шура.
По утрам похоронный звон стоном стоял над Петроградом. Газеты приходили в длинных столбцах черных рамок объявлений о покойниках. Убит… умер от ран… убиты… убиты… убиты… Объявляли вдовы, родители, дети, полки…
По вечерам столица пылала потешными огнями, разухабистые куплеты неслись из кабаре, в кинематографах гремели оркестры, слышались песни и игра на гармонике. Точно с ума сходили люди, точно пир во время чумы шел.
И вдруг… откуда?.. как?.. – Матвей Трофимович не мог уследить за этим, сначала шепотом, доверительно, потом громче, потом с народной думской трибуны, стали говорить страшные слова.
Соберутся в перемену в учительской учителя, задымят папиросы и кто-нибудь скажет, ни к кому не обращаясь:
– У меня сына убили.
– Как можно… Сил нет… Такая война…
– Нет снарядов. Голыми руками дерутся. Писали: на Карпатах наши камнями отбивали атаки австрийцев. Не было вовсе патронов.
– Клялись драться союзникам до последнего русского солдата, до последнего русского рубля.
– А нам что?
– Благодарность потомства.
– Очень она нам нужна.
– Напрасно государь стал во главе армий. Теперь императрица делает все, что хочет.
– Какие дикие назначения… Все от Распутина.
– Надо, господа, ответственное перед Думой министерство. Может быть, это нас спасет.
– Милюков прав: «глупость или измена».
– Я думаю – и то и другое…
Поговорят и разойдутся. В коридоре кто-нибудь подойдет к Матвею Трофимовичу, возьмет его под руку и скажет:
– Как думаете, не иначе, как государю придется отречься от престола.
Слова: «измена», «измена верхов», «революция», «отречение» – все эти «сакраментальные», страшные, можно сказать, «нецензурные» слова теперь не сходили с разговоров петроградских гостиных.
Кто-то их сеял щедрой рукой. Кто же?.. Володя?!
Шура пришла из лазарета. Она была измучена и не было в ее глазах прежнего огня подвига, отречения, христианской любви. Она устала, измучилась и истосковалась. Она перестала верить…
Ольга Петровна заговорила о елке.
Шура тупым, безразличным взглядом посмотрела на тетку.
– Ты, Шура, может быть, приведешь солдатиков, как в прошлом году?
– Нет, – резко сказала Шура. – Не могу я их от чистого сердца привести. Не те люди. Злоба, ненависть, зависть, вот что теперь у нас.
Шура прошла в комнату Жени. Ее двоюродной сестры не было дома. Шура села у стола и задумалась.
Вчера… В лазарете ночью. Приспущенные лампы, сумрак. Длинные ряды постелей, и тот концерт храпения, стонов, криков, жалоб кошмарного бреда, к которому так трудно привыкнуть. Шура сидела в коридоре у окна и слегка задремывала, стараясь не слушать жуткого концерта лазарета.
– Сестрица, к ампутированному!
– Стрепеткову?..
– Так точно.
С края, у стены на койке худое, изможденное тело. Сразу бросается в глаза отсутствие ног. Серое одеяло точно обрывается на середине туловища. Большие желтые, кошачьи глаза встречают Шуру пронзительным, злым взглядом.
– Сестра… За что мы воюем?..
– Бросьте, Стрепетков… Вам не надо думать о том, что вас волнует. Вам надо постараться заснуть.
– Я вас спрашиваю, сестра!.. Я имею, кажется, право спросить об этом… За Францию?.. За Англию?.. За Сербию?.. Вы понимаете?.. Скажите там… Не нужно войны… Не надо умирать за них… Они… капиталисты… Будь они все прокляты!
– Вот выпейте лекарство, Стрепетков. Вам нельзя волноваться.
– Лекарство?.. Не надо никакого лекарства. Не надо было ног отнимать. Не думайте, что я один. У нас вся рота так говорит. Не хотим воевать… Баста… Немецкому крестьянину или рабочему очень ему нужна эта проклятая война…
– Стрепетков… Не наше дело рассуждать. Есть долг.
– Долг?.. К чертовой матери долг.
– На все воля Божия.
– Бога нет… Мне теперь все это очень ясно разъяснили. Бога придумали господа, чтобы в темноте и в рабстве держать народ. Мне не надо такого Бога, который допускает войну.
Стрепетков протянул руки к тому месту, где у него должны были быть ноги.
– Это Бог?.. Если это Бог?.. Так…
– Замолчите, Стрепетков… Замолчите… Не смейте богохульствовать. Это очень нехорошо. Вы опять за свое…
Раненый хрипло засмеялся. Был ужасен его смех.
