– Я не мог позволить себе заказать гавайскую и счел жестоким выбрать пепперони. Решил остановиться на сырной. Прямо пицца жизненной неопределенности. Со вкусом душевного раздрая.
Лиза невесело смеется и берет самый большой кусок.
– Хорошо. Я уберу тебе весь дор блю.
Я не должен этого делать, но когда она осторожно снимает с куска все, даже самые мелкие, крупинки противного соленого сыра с плесенью, не могу сопротивляться и беру кусок.
– Хорошо. Раз не хочешь рассказывать, что там за любовь такая безумная, то расскажи, почему так ведешь себя.
– Как? Я стараюсь вести себя правильно.
– Это что в твоем понимании значит?
– Не знаю. Держаться от вас подальше. Не мучить. Не устраивать скандалов. Не лезть к твоей новой семье. Что еще я могу?
– Я хочу понять, почему ты приняла такое решение. Почему женщина, сбежавшая от мужа к любовнику, самым жестоким образом вдруг решает проявить благородство. Не пытается вернуться, не требует денег, встреч с ребенком.
Лиза пожимает плечами и неосознанно делает то, что вновь будоражит фантазию: облизывает пальцы. Я знаю, что это выше ее сил, эта девочка все отдаст за кусочек пиццы, она превращается в ребенка, когда получает любимую еду, и особенным удовольствием раньше было ее кормить. Хотя это и сейчас довольно… волнующе.
– Мне никогда не нравилась позиция «а че такого?», – наконец говорит она. – Измена есть измена. Глупо делать вид, что это не предательство и что я никому не сделала больно. Было бы садизмом пытаться к вам вернуться после двух с половиной лет.
Вопрос застает меня врасплох. На несколько секунд перед глазами проносятся кадры из прошлой жизни. И мир вокруг вдруг меняется: вместо убогих стен старой квартиры – стены нашего дома, вместо чая из кружек с толстыми стенками красное вино из хрустальных бокалов. И не было двух с половиной лет, и шрамов на спине нет, и все еще есть «мы».
Я не хотела, чтобы он их увидел. В ту ночь в отеле я до дрожи боялась, что Леша увидит шрамы, но он был слишком зол, пьян и заведен, чтобы меня рассматривать. И уж тем более я не думала, что он явится сейчас, и снова все усложнит. Начнет задавать свои вопросы, разбередит душу, поцелует. Ненавижу себя за слабость!
А он все ждет ответ. Неужели верит, что я честно признаюсь в желании вернуться? Что скажу «Да, боже, Леша, я больше всего на свете хочу отмотать эти два с половиной года, носить супчики тебе в больницу, учить с Темкой буквы, родить еще парочку мелких Карениных и до конца жизни слушать шутки про поезда».
Но из всего этого мне, похоже, светят только шутки.
– Иногда я вспоминаю, каково это: быть счастливой. Как здорово было, когда Темка родился, или когда мы поженились. Но люди часто вспоминают прошлое с ностальгией. Этот путь закрыт для нас, для меня. Невозможно снова поверить человеку, который предал, а если у него есть хоть капелька совести – он не посмеет просить о втором шансе.
Аппетит резко пропадает у обоих.
– У тебя прекрасная жизнь. Успешный бизнес, богатство, сын и… красивая невеста. Не приходи ко мне больше, Леша. Не изменяй ей, не повторяй мои ошибки.
– Иди спать, Лиза.
Интересно, уйдет ли он? В дверях я оборачиваюсь и задаю вопрос, который мучает уже давно. Понятия не имею, зачем мне ответ, но чувствую, что не усну, если не узнаю.
– А как ее зовут? Твою невесту.
– Жанна.
Жанна. Красивое имя красивой девушки. Идеальной няни. Идеальной невесты.
– Ясно. Спокойной ночи.
Когда я прячусь под одеяло, мне чудится слабый запах сигаретного дыма. Я пытаюсь думать, что буду делать, куда поеду завтра и как попытаюсь выжить, но в глубине души (а на самом деле не так уж и глубоко) понимаю, что ситуация зашла слишком далеко, и Лешка меня не отпустит. В его глазах было что-то такое… словно боль и ненависть приутихли, сменившись недоверием. Из воплощенного зла и предательницы я превратилась в женщину, которой нельзя верить, но у которой есть секреты.
Теперь Леша попробует их отгадать, а мне нужно придумать, как сохранить.
