Смоктуновский* Иннокентий Михайлович
Ненавижу войну
* По-настоящему Смоктунович Иннокентий Михайлович
Аннотация: Часть вторая [мемуаров И.М. Смокнутовского "Быть"] имеет название - "Ненавижу войну", и посвящена отцу, погибшему на фронте в сорок втором. Так могли писать о войне Андрей Болконский и Пьер Безухов. Так должны бы снимать "Войну и мир" режиссеры, которых у нас пока нет и не было. Кинематографичность - одно из высочайших достоинств прозы Смоктуновского. Настроение, неожиданные ракурсы, "раскадровка" событий, общие и крупные планы - все это создает ощущение не книги, а видения. "Ненавижу войну" закольцовывает книгу в том смысле, что оправдывает ее название - "Быть!", данное как ответ на гамлетовский вопрос и кажущееся поначалу чересчур бодряческим. Потом понимаешь, что это правда человека, попробовавшего на вкус много разных "не быть". Последнее из которых, вроде бы самое безнадежное и необратимое, вновь оказалось опровергнуто. На сей раз книгой. (http://www.yampolskaya.ru/Knigi/14.htm)
Содержание
Часть первая. Гастроли
Часть вторая. Двор
Отцу моему, Михаилу Петровичу Смоктуновичу,
погибшему на фронте в 1942 г.
Часть первая.
Гастроли
Не могу сказать, что я привык бывать в Варшаве, - нет. До нынешнего прибытия было всего два скороспешных, несколько перенасыщенных по программе и оттого довольно нервных, пребывания в столице Польши - вот, собственно, и все, похвастать, как говорят, нечем. На сей раз в составе огромного коллектива МХАТа, летящего в эту страну на гастроли, где, по существу, занятость моя не так уж и велика, всего в двух спектаклях, и я заранее знал, что свободного времени у меня будет предостаточно и, просто отдыхая, я буду бродить по картинным галереям, прекрасно восстановленным улицам Старого Мяста, с затаенным дыханием постою, призывая все свои душевные силы продлить жизнь, хотя бы в памяти моего зашедшегося в горе сердца, всех тех, кто не смог выйти из-за стен Варшавского гетто. Буду праздно бродить по новой, возрожденной Варшаве, всматриваясь в лица прохожих и зная, - будет радостно и тепло от сознания, что в этой славной кутерьме варшавян, живой человеческой суматохе дня есть и моя ничтожно малая доля усилий, добрых порывов, устремлений.
В январе 45-го, - а на подступах к Варшаве еще раньше, в октябре декабре 44-го - я был участником битв за освобождение Варшавы, чем, естественно, горд, но за давностью событий не очень с кем откровенничал по этому поводу, может быть, из боязни показаться нескромным или, чего доброго, хвастуном. Да и что говорить: я же не один тогда боролся за жизнь Варшавы. Этой высокой миссией были охвачены огромные советские и польские войсковые соединения. Однако множественность эта отнюдь не смущала меня, напротив рождала тогда, да и теперь при воспоминании о ней, чувства истинного доброго братства, душевности и сплочения. Подлетая теперь к Варшаве, я, должно быть, самозабвенно ушел в себя, поглощенный этой великой общностью устремленных к одной прекрасной цели людей.
- Репетируете, что ли?.. Вот уже минут пять наблюдаю, как вы выделываете всякие рожицы с закатыванием глаз, - вернул меня к реальности мой друг, замечательная актриса нашего театра Екатерина Васильева.
- Ну что вы! После всех этих чудовищных передряг с моим юбилеем меня долго еще на любые репетиции калачом не заманишь. А здесь тем более. Надо отдохнуть, просто жить, радоваться обычному бытию, созерцанию, черт побери, так, кажется, называется это. Надо же когда-нибудь узнать, что это такое. Меня здесь никто не знает, никому я тут не нужен и глупо не воспользоваться этой возможностью. Наконец-то смогу быть самим собой - принадлежать своим мыслям. Да здравствуют Польша, свобода, отдых, доброе настроение и ма-а-асса свободного времени!
- Вы что же, никогда не бывали здесь раньше?
- Ну почему же... лет двадцать назад приезжал со своим Гамлетом... Было совсем недурно, но... порою я умею устроить себе так, что все мои злопыхатели и недруги, объединив усилия, не смогут повредить мне больше, чем сделаю это я сам. Перекурил на премьере... да так, что было просто нехорошо - в глазах все плывет, валится, внутри лихорадочная дрожь, готовая перейти в какое-то новое, еще более нестерпимое состояние, и как рыба, выброшенная после крючка на лед, метался в самом себе, хватая ртом воздух, пока не зацепился сознанием, что спасение только в глубоких вздохах.
