Польша помыкала украинцами и белорусами, старалась их колонизировать, в кресах всходних насаждала осадников — крепких хозяев-поляков. Коренные жители терпели постоянные унижения. Мария — лучшая ученица в своем гимназическом классе в Корце — не получила первый диплом. Его дали польке, учившейся слабее.
И все-таки, не будь войны, она поехала бы в Варшаву, поступила в университет, который не хуже многих западноевропейских.
- Поляки для украинцев — зло. Однако меньшее, чем немцы. Для Гитлера все едино — поляки, украинцы, русские, белорусы. Всех равно презирает. Но главная корысть Германии — продовольствие. Сало, пшеница, яйца. Ну дадим мы им, нехай обжираются, запивают баварским пивом. Они не заинтересованы в разрушении нашего хозяйства.
Мария была не так уж далека от истины. Один из вариантов немецкого использования Украины, разработанный Розенбергом, предусматривал, что после войны образуется «свободное украинское государство», которое в тесном союзе с рейхом обеспечит германское влияние на востоке. Пока длится война, Украина должна поставлять рейху товары и сырье.
Этот план, допускавший заигрывание с украинской интеллигенцией (новый университет в Киеве, запрещение русского языка и т. д.), не поддержала гитлеровская верхушка. Грабить село — пожалуйста, но фокусы с киевским университетом, украинскими границами по Волге — лишнее.
Не только девушка из западноукраинского села говорила о трагической дилемме. Президент Белорусской народной рады Захарка сформулировал ее так: «Нет у нас выбора «либо — либо». Если выиграют немцы, то уничтожат нас всех, если выиграют Советы, то уничтожат интеллигенцию и ассимилируют народ... Третьего выхода нет».
- Кто же заинтересован в разрушении вашего хозяйства? — спросил я у Марии.
- Кто? — повторила чуть захмелевшая девушка. — На правду — кто? Ваш товарищ Сталин и ваша гнусная власть советская. Растопчут душу народа и разорят до нитки. Одних натравят на других, загонят людей в колхозы, кого-то — в Сибирь.
- Что же делать? — Костя, положив на колени гитару, растерянно уставился на Марию.
- Что же нам с вами делать, мой Костя? Что делать?
Распрямилась и с холодной, выношенной уверенностью произнесла:
- Стрелять. Стрелять всех, каждого. Иного нам не даровано.
Ровно через три десятилетия погожим летним деньком в подмосковном Доме творчества «Переделкино», что по Киевской железной дороге, услышал я такую же ошарашившую меня угрозу. И такое же «ничего другого нам не остается».
Мы сидели в беседке за бутылкой водки. Человек шесть — москвичи, ленинградцы, прибалты. Не то чтобы приятели, но добрые знакомые. Один из нас, русский писатель, кажется, из Риги, спортивного вида мужчина в майке с латышской надписью, был за тамаду.
Собственно, не знаю, русским он был или латышом. Фамилию носил русскую. Писал на двух языках, переводил с двух и считал Латвию родиной, чехвостил, как все мы, советскую власть и был совершенно своим. Захмелел он больше других. Вдруг вскочил, одернул майку, обвел беседку мутным взглядом.
- Когда грянет час «икс», мы вас всех веером от живота...
И повел воображаемым «Калашниковым», боясь остаться непонятым.
Никто здесь не воображал, будто Советский Союз облагодетельствовал балтийские республики. Мы сочувствовали им, сознавая, что и на нас невольно ложится доля вины и ответственности за их участь. Но одно дело — наше собственное понимание, сочувствие и совсем другое — смертный приговор, окончательно вынесенный каждому на том основании, что приговоренный живет в России. Нетерпеливая готовность своими руками уничтожить людей, с которыми сейчас дружески распивал водочку. Готовность остервенело участвовать в необъявленной войне.
- А может, в моем Костике пробудится зов крови? — негромко произнесла Мария. Она все так же стояла за спиной сидевшего Константина, сомкнув руки у него на груди. Она лелеяла зыбкую надежду, но догадывалась ли: вместе с голосом таким слишком часто пробуждается и звериная жестокость, превращая людей в смертельных врагов потому лишь, что в их жилах течет разная (в национальном смысле) кровь?
Польский поэт заметил: людей объединяет не кровь, текущая в жилах, но кровь, текущая из жил.
Он был идеалистом, автор знаменитых «ветов Польши». Кровь льется и льется, а до единения людей все дальше...
- Привет! — окликнул меня неподалеку от дома на той же сельской улочке майор Спицын Филипп Тимофеевич. И по обыкновению добавил: — Привет, привет.
Недоставало ему армейской вышколенности. Штатский человек, неумело облачившийся в военную форму. На фронте такие встречались нередко. Не обязательно составляли худшую часть офицерства, иной раз давали десять очков завзятым строевикам, умевшим щелкать каблуками, с особым шиком выбрасывать ладонь к виску.
- Давай присядем, покурим, побеседуем.— Майор опустился на скамейку и пилоткой вытер потную лысину. Надо же, к сорока годам такая плешь!
