Я люблю долго лежать в постели и смотреть в потолок и ни о чем не думать. Говорят, что женщина не переносит одиночества, — трудно придумать большее заблуждение. Если кто и не в силах перенести одиночество, так это мужчины, — им надо постоянно удовлетворять тщеславие, а каким образом, если рядом никого нет? Когда вы тратите целый час, чтобы добраться до работы, то поневоле станете мизантропами, а один вид машин будет вызывать у вас ненависть, вас раздражает сама возможность скорости, дороги, движения. Я тихо лежу, и мне хорошо, как никому на свете. Я одобряю все совещания мужа, все походы в пивной бар, все увлечения, в том числе и его любовницу: все это дает мне возможность побыть одной. Я люблю квартирную тишину. Ох уж эти мне прогулки в лес по воскресеньям. Я не ревную своего мужа; когда узнала, что у него есть любовница, я только удивилась, что не предусмотрела для себя такую возможность побыть одной. Может возникнуть правомочный вопрос: почему же я не разведусь? Да потому, что бывают дни, когда одной быть невозможно, когда всего боишься, и социального положения тоже, одно слово «разведенка» чего стоит. А может быть, у меня нет чувства ревности еще и потому, что ревность — чувство собственника, а я так занята собой, что ни на кого другого у меня просто не хватает времени. Когда я поняла, что со мной, я себя спросила: «Неужели я и вправду так одеревенела?» И, представив, чем занимается муж с другой женщиной и как занимается, я не испытала и доли печали, словно видела все это в кино. Мне кажется, что мы преувеличиваем свои чувства. Нас научили этому музыка, книги, кино, театр. На самом же деле — они льстят людям. Если бы не льстили, то не пользовались бы у них успехом. Большинство людей, почти все, живут равно, как и служат. Искусство — как косметика для женщины, не более того. Единственное, что отличает меня от всех — это способность получать высшее наслаждение от покоя. Когда мне надоедает быть одной, я включаю телевизор. Но без звука. Это собеседник, от которого можно избавиться в один миг, нажав кнопку выключателя. Когда нет звука, то нелепость жизни выглядит ужасающей. Если и телевизор надоедает мне, я беру книгу, открываю на середине и начинаю читать. Я не прочла еще ни одной, у которой бы мне захотелось прочесть первую половину. Когда вижу слова, в которые писатель облекает чувства, я становлюсь насмешливой. Слова — это кастрированные чувства или костюм для чувств, который явно им великоват. Поэтому я молчалива. Книги пишут лишь затем, чтобы не оставаться наедине с собой. Затем же идут в гости. Я мечтаю прожить сто лет.
Я включаю магнитофон и слышу: «Гори, гори, моя звезда». Я слушаю этот романс равнодушно. Мне видится в нем заигрывание со смертью. Может, я не люблю его еще и оттого, что его любит мой муж — человек совершенно здоровый, которого никогда не покидает чувство веселья. Я заметила, что романс этот нравится, как правило, лишь людям здоровым. Очевидно, это какое-то свойство здоровья — время от времени заигрывать со смертью. Его здоровье порой раздражает меня. Будь он болен, я бы любила его больше. И этот романсик сильно щекочет его воловьи нервы. Я выключаю магнитофон и снова погружаюсь в приятное лежание. Я закрываю глаза, и мне кажется, что чувствую, как неспешно движется во мне кровь, подкармливая собою и родинку. Когда муж ласкает меня, я внимательно слежу за его движениями — как радар, — и лишь его пальцы приближаются к родинке, я беру его руку и чуть покусываю ее — это приводит его в настоящий трепет. Я как бы извлекаю из него страсть этим прикосновением. При супруге я никогда не бываю нагой. Вначале он хотел видеть меня голой, но я так яростно сопротивлялась ему, что навсегда отбила охоту к этому желанию. Если бы люди знали истинные причины поступков других людей, то историю пришлось бы переписать заново. Это была бы самая смешная книга на свете. Мне кажется, что если бы я жила с другим мужем, я вела бы себя точно так же — ведь я живу ради родинки, и она диктует мне все желания. У человека должна быть любовь — это закон жизни, а любить себя легче всего. Я мечтаю прожить сто лет.
