— Все нормально, ты остаешься. Никто и не думал тебя не брать. Могу даже сказать больше — на третьей смене ты будешь подменным, будет больше времени, и заходить будешь почаще. Договорились?
— Договорились. Спасибо.
В тот же день Матвей увидел Ольгу. Ему хотелось подбежать, обнять.
— Остаюсь, — сказал он ей.
— На второй год?
— На третью смену.
Она поцеловала воздух.
Хорошо жить на свете!
У Матвея был отгул, и он решил съездить на день домой. Он провел скучный день. Родители были в отпуске. Матвей лег, закрыл глаза и увидел Ольгу: вот она идет по дорожке, вот играет в теннис, вот улыбается, и каждое ее движение переживается им как наяву.
Он сходил в кино, долго мылся, пытаясь читать книгу, вечером вышел подышать. Кончили работать заводы, люди торопились домой. А Матвею некуда было торопиться. Впереди молодая женщина катила коляску. Было что-то знакомое в ее походке. Обгоняя, Матвей заглянул ей в лицо: Наташа! Учились вместе десять лет. В школе и не дружили нисколько, а сейчас обрадовались друг другу искренне, словно коснулись паутинки, связывающей их с детством.
— Привет.
— Привет.
— Твой? — кивнул Матвей на коляску.
— Твоя, — поправила, улыбнувшись, Наташа.
— Как поживаешь?
Почему люди не спрашивают друг друга: о чем ты думаешь сейчас? Какое самое глубокое впечатление было у тебя на этой неделе? Нравятся ли тебе эти облака?
Спрашивают о зарплате, о работе, о купленной мебели.
— Хорошо, — она кивнула на девочку. — А ты? В институт не попал?
— Нет.
— Зря. Без диплома тебя замуж не возьмут, — пошутила она. — А я, отец, поступила, в политехнический.
— Поздравляю. А почему именно в него?
— Потому что легче пройти. Сейчас все в гуманитарии подались.
— Ты наших никого не видела?
— Нет. Знаешь, все как-то забывается, я иногда думаю, что детства и не было.
«Неужели и я через несколько лет буду думать: а было ли детство? Ведь если нет детства, то нет и человека. Родник нашей души бьет из детства. И если камешки забот, необходимой суеты, ненужных разговоров закрыли его, то и человек становится неполноценным. Он теряет лучшее, что в нем есть, а люди становятся похожими друг на друга, как карандаши из одной коробки».
Ему остро захотелось в лагерь: к ребятам, к Ольге.
— Хорошо съездил?
— Так себе. Родители в отпуск уехали.
Ольга думала о чем-то. Матвей ласкал ее волосы. Она спросила:
— А меня возьмешь в следующий раз?
— Возьму, — он полагал, что она шутит. Но лицо ее было серьезным.
В лагере давали несколько отгулов за смену. В недавнюю поездку он использовал первый за смену отгул.
— Когда у тебя следующий отгул?
— Можно взять послезавтра… Ты не смеешься надо мной?
— Нет, Матвей, я над тобой не смеюсь.
И этот день настал.
В этот день он встал непривычно рано. Окна были открыты, и водянистый утренний воздух приятно трогал лицо. Юра громко дышал во сне. Чтобы не разбудить его, Матвей одевался осторожно. Он был уверен, что не заснет больше ни на минуту. И разве можно спать в такое утро? Ведь ожидание свиданья так дорого всегда, придает обыкновенным событиям светлую нервную приподнятость. Ожидание и тяготило и обжигало одновременно, и в этой полноценной раздвоенности, сопровождавшей каждый шаг любви, было счастье.
Какая тишина ожидала в лесу!
Как широко легкие вдыхали свободный простор!
Лес — недавно мрачно-темный — радостно и озаренно светлел. Роса весело блестела. Непривычная немота деревьев удивляла. Рука тянулась потрогать глянцевую кожу берез. Нити березовых ветвей чуть вздрагивали от ветра. Листья зеркально отсвечивали, когда проснувшиеся лучи касались их. Даже в соснах не было высокой задумчивости, что-то детское таилось в них этим утром. Беззащитно поднималась в небо трава. Застыл в траве белый гриб. Но Матвей не сорвал его, только, опустившись на колени, внимательно рассмотрел клеистую шляпу, ровно сидящую на крепкой ножке, морщинистым утолщеньем уходящую в подземную темноту.
Радостно-бестолковое чувство бесконечной силы, потерянное в детстве, ожило в Матвее. Хотелось побежать, распахнув себя навстречу ветру, солнцу, листве. Все было возможно, и казалось, что ноги сейчас оторвутся от земли и таящаяся в каждом человеке спрессованная воля оживет и поднимет над лесом.
Матвей любил в это утро всех и все, и хотелось от этой любви плакать, смеяться, кричать на весь белый свет.
Они встретились за лагерем и поехали в город.
Дорога к станции поясом стягивала лес. Кузнечики стучали, как пишущие машинки. Колыхался нагретый за день воздух. Гуси лежали на берегу пруда, зарастающего густыми стрелами камыша с бархатистыми черными наконечниками, и с пристальной важностью и враждебностью вожак повернул гибкую, медленно извивающуюся шею в их сторону и, отворив продолговатый клюв, воинственно крикнул на своем отрывистом языке, и гуси вразнобой подтвердили этот крик.
Билеты продавали в маленькой будке. Пассажиров было мало, и старуха билетерша читала «Королеву Марго», часто шевеля нитями губ.
Ольга спросила:
— Долго еще?
