Он не спал до часу ночи и утром упросил начальника по телефону о дне отгула — хотя дни и были, приходилось всегда униженно объяснять причину своего ухода.
Матвей поехал к месту работы Ольги. Она начинала или кончала в час, и в самом начале первого он был на улице, по которой она приходила на работу. Он ждал и в каждой женщине видел что-то от Ольги. Он видел, как шли воспитательницы, и умолял Ольгу появиться. Матвей стоял два часа, и снова в душе его осталась пустота ожидания, и ему казалось, что все вокруг счастливы.
Матвей снял трубку и услышал празднично возбужденную Ольгу:
— Я уезжаю на юг.
Он удивился — она ни разу не говорила об этом.
— Это для меня сюрприз.
— Случайно удалось достать билет.
— Поздравляю. — Он не мог скрыть грусти. — Во сколько тебя проводить?
Возникла и росла пауза. И чем больше она становилась, тем с большей ясностью Матвей предчувствовал ответ.
— Меня родители проводят. Неудобно будет, если они тебя увидят.
— Очень жаль.
— На следующий год мы поедем вместе, — успокоила она Матвея.
— Правда?
— Правда, дитя мое.
— Не называй меня так.
— Я буду скучать без тебя.
В ее голосе было столько радости от предстоящей поездки!
— Я тоже буду скучать без тебя, — ответил он. — Я хочу увидеть тебя сегодня, ведь мы не скоро встретимся.
— А письма? Мы будем писать друг другу и обо всем рассказывать. Сегодня нужно собираться, знаешь, какая это морока: все надо погладить, уложить.
Было унизительно слышать ее отказ.
— Ты самолетом? — спросил он.
— Нет, поездом.
Она говорила вяло, и он понял, что ей хочется положить трубку.
— Ты устала сегодня? — бросил он спасательный круг.
— Очень-очень, — воспользовалась она помощью.
— Отдыхай. Счастливо тебе.
— Спасибо. Я буду писать обо всем.
— Каждый день я буду ждать твоего письма.
— Если оно когда-нибудь не придет, то, значит, виновата почта.
— Может, ты позвонишь оттуда?
— Если там будет хоть один телефон, то я позвоню тебе.
Следующим днем была суббота. Все спешили за город, за последним теплом.
Матвей поехал на вокзал. Он не надеялся увидеть Ольгу и только хотел побыть здесь и представить на несколько минут, что они уезжают к морю вдвоем.
Постоял на перроне. Захотелось быть ближе с теми, кто был рядом с ним в лагере. Они словно напоминали о счастливом времени.
Набрал знакомый номер.
— Здравствуй, Юра.
— Ты, Матвей?
— Нет, не я.
— Давно приехал?
— Около двух недель.
— Когда зайдешь?
— Давай поедем за грибами в лагерь?
— Идея!
В соседней кабине разговаривала по телефону женщина. Матвей невзначай посмотрел на нее, и она улыбнулась.
— Во сколько встретимся?
— В семь.
— До завтра.
— Пока.
Тоскливый воздух живет на вокзалах. Казалось, в тяжелых чемоданах у людей лежат не вещи, а их заботы, обиды, неприятности, и, набив всем этим ненужным достоянием чемоданы, они везут их к морю, чтобы оставить там навсегда. И выражения лиц у них были боязливые, напряженные, будто в последнюю минуту кто-то мог заставить остаться в городе. Суета вокзала завораживает. Зависть покалывает сердце надеждой на счастье. Вот бежит толстяк, рубашка расстегнулась, галстук точно маятник из стороны в сторону покачивается. За ним торопится еще более толстая супруга, ее лицо на глазах краснеет от бега, они оба — точно повторяют движения друг друга: когда люди долго живут рядом, у них появляются общие манеры.
Еще вокзалы хороши тем, что никто здесь не обращает на тебя внимания: слишком мало у всех времени.
То и дело в громкоговорителе оживал голос, и все замирали, прислушиваясь. А Матвей был единственным, кто не подчинялся этому торжествующему голосу, царившему над разноликой толпой.
Без Ольги город осиротел. Было физическое ощущение времени — оно словно стена, Матвей никогда не думал, что минуты могут быть так длинны. В эти дни он особенно ясно заметил, как много в городе деревьев, словно вытесненный лес оставил среди домов свои глаза, чтобы следить за поведением людей. Он представлял, как едет Ольга, смеется, и в нем росла ревность. Она сменялась болью. Боль всегда приходит на место ревности. Матвей прислонился к тугой рябине, почувствовал ее гладкость, нежность, и боль тихо выходила из него, точно ствол вбирал ее в себя, и листья становились все желтее и желтее, отягощая ветви.
Если бы Ольга была с ним!
Воскресная электричка, может быть, та самая, которая увозила впервые Матвея и Ольгу в город, быстро разрывала осенний воздух. Все напоминало лето, только не надо было спешить к утренней линейке. Пятнистые леса выходили к рельсам. Выглядывали счастливые домики из желтой листвы.
Приехали. Толчок памяти. Грусть? Слишком многое называют этим словом. Мы пользуемся словами, давно придуманными людьми для своих чувств, но тех, прежних чувств нет и в помине, наши чувства совсем другие, а словами мы пользуемся прежними…
У лагеря было странно тихо. Выбежали две ленивые собаки, залаяли. Вышла женщина из сторожки:
— Вам что здесь нужно, ребята?
— Мы тут вожатыми работали.
— У кого?
— У Громова Владимира Ивановича.
— За грибами приехали? — сторожиха смягчилась.
— За грибами.
