— Это юридический документ, — гнул свое Норрис, игнорируя последнее замечание. — И я бы советовал тебе заплатить. Считай, что крепко повезет, если я не привлеку тебя к ответственности за оскорбление полицейского при исполнении служебных обязанностей.
Дэнфорт расхохотался. Эхо запрыгало по кафельным стенам как мячик.
— Я здесь не вижу никакого полицейского, я вижу лишь небольшую кучку дерьма, упакованную так, чтобы выглядела похожей на бифштекс.
Норрис нагнулся и подобрал фуражку. Тошнота подкатывала к горлу записывать Дэнфорта Китона во враги не стоило — но его гнев уже перерастал в ярость. Руки дрожали, и все же он не забыл проверить насколько ровно посадил на голову фуражку.
— Если желаешь, можешь разобраться с Аланом…
— Я разбираюсь с тобой!
— … но не думаю, что тебе это поможет. Можешь быть уверен Дэнфорд, что заплатишь штраф в течение тридцати дней, иначе сядешь за решетку. — Норрис вытянулся на всю высоту своих пяти футов шести дюймов и добавил: — Нам известно, где тебя искать.
И пошел к выходу. Китон, лицо которого теперь больше походило на заход солнца в радиактивно-зараженном районе, сделал шаг вперед, чтобы преградить Норрису путь к отступлению. Норрис остановился и выставил вперед указательный палец.
— Если ты до меня дотронешься, Умник, я укатаю тебя за решетку. И будь уверен, я не шучу.
— Ну что ж, очень хорошо, — произнес Китон удивительно невыразительным тоном. — Просто замечательно. Ты уволен. Скидывай форму и начинай подыскивать новую ра…
— Нет, — произнес голос за их спинами, и они оба оглянулись. Алан Пэнгборн стоял на пороге мужского туалета.
Китон так крепко сжал кулаки, что костяшки пальцев побелели.
— Не твое собачье дело.
Алан вошел и, не торопясь, прикрыл за собой дверь.
— Мое, — сказал он. — Именно я попросил Норриса выписать тебе штрафной талон. И еще сказал, что готов забыть об этом до собрания городского управления. Ведь это всего лишь штраф на пять долларов, Дэн, что с тобой, какой бес в тебя вселился?
Тон у Алана был удивленный и вполне искренний. Умник никогда не мог похвастать хорошими манерами, но такой взрыв даже от него трудно было ожидать. С самого конца лета он был невероятно раздражен, на грани срыва — до Алана частенько доносились его полуистерические вопли во время собраний членов городского управления — и в глазах у него, казалось, прочно поселилось затравленное выражение. Он временами даже задумывался, не болен ли Китон, но решил повременить с окончательными выводами. И вот теперь предположение вернулось.
— Ничего со мной, — буркнул Китон и пригладил взлохмаченные волосы.
Норрис почувствовал некоторое удовлетворение, заметив, что руки у Китона дрожат.
— Я уже просто до ручки дошел от таких самоуверенных ублюдков, как вот этот… — Он кивнул на Норриса. — Делаю все, что в моих силах для этого города… черт побери, я для этого города уже много сделал… и устал как собака, от бесконечных претензий. — Он замолчал, сглотнув слюну, и огромный кадык забегал челноком на жирной шее. А потом завопил: — Он обозвал меня Умником, а тебе прекрасно, известно, как я к этому отношусь!
— Он извинится, — примирительным тоном произнес Алан. — Правда, Норрис, ты ведь извинишься?
— Не думаю, что должен, — сказал Норрис, чувствуя как неослабевающий гнев вызывает все новые приступы тошноты. — Я знаю, что ему это не понравилось, но он сам меня вынудил. Я спокойно стоял вот тут и смотрел в зеркало, поправляя галстук. как он меня сграбастал и швырнул об стену. Я здорово треснулся головой. Слушай, Алан, в такой ситуации не станешь выбирать выражений.
Алан перевел взгляд на Китона.
— Это правда?
Китон потупился.
— Я был вне себя.
Эти слова, в устах такого человека, как Китон, были почти извинением. Он взглянул на Норриса — понял он это или нет. Похоже было, что понял. Ну и хорошо, сделан первый большой шаг к перемирию Алан слегка расслабился.
— Можно считать инцидент исчерпанным? — спросил он сразу обоих. Будем считать это несчастным случаем и забудем?
— Что до меня, я согласен, — сказал Норрис, подумав. Алан был тронут. Норрис ершист, в патрульных машинах без конца оставляет банки из-под содовой, пустые и полупустые, рапорты его не выдерживают никакой критики, но сердце у него доброе и отзывчивое. Он сдавался теперь не потому, что боялся Китона, и если Городской Голова так предполагает, то сильно ошибается.
— Прошу прощения, что назвал тебя Умников, — сказал Норрис. На самом деле он нисколько не чувствовал себя виноватым и, главное, ни на секунду не жалел о своем поступке, но считал, что, извинившись, ничего не потеряет. Не развалюсь, так думал Норрис.
Алан перевел взгляд на толстяка в спортивной куртке и футболке.
— Ну, Дэнфорт?
