Со спокойно-хмурым видом людей, делающих привычное дело, подошли два милиционера, и один, не вдаваясь в расспросы, словно бы дружеским жестом, но твердо взял Голованова под локоть.
— Я не убегу, ей-богу... — сказал Глеб и улыбнулся. — Не держите меня...
Только теперь он увидел Дашу: она шла рядом немножко впереди, заглядывая ему в лицо; казалось, ей хотелось кинуться ему на шею.
— Глеб, зачем ты?.. Я никак не ожидала... Нам надо было просто уйти... — на ходу радостно говорила она. — Ты меня поразил. Ах, Глеб!
— Останься здесь, — весело крикнул он ей. — Ты должна встретить Илью... Самолет уже, наверно, сел... Когда я ходил за сигаретами, объявили, что он идет на посадку.
— Я пойду с тобой! — воскликнула Даша. — Товарищ милиционер, я должна вам все объяснить. Глеб не виноват, то есть Голованов...
— Но Илья не будет знать, что со мной, где мы, — перебил он ее. — Ты должна его встретить. И не волнуйся, нечего волноваться.
Он подмигнул Даше, и это ее почему-то убедило, она остановилась.
Вся группа быстро удалялась по коридору, и она закричала вдогонку:
— А как я узнаю твоего Илью? Я ведь не знаю его!
— Илью? Узнаешь! — откликнулся Глеб, выглянув из-за плеча милиционера. — Он такой богатырь — в кепке, красивый... Сразу узнаешь.
В зале ожидания, куда вернулась Даша, действительно толпились уже и проходили курортники с симферопольского самолета. И это было похоже на какой-то триумф юга, одарившего своими плодами людей, побывавших на нем: загорелые женщины в сарафанах, блестевшие коричневыми полированными спинами, тащили сумки, полные абрикосов, и зажимали под мышками примятые букеты; пробегали голоногие девушки с теннисными ракетками и с охапками крымского сухого вереска; какой-то немолодой гражданин в полотняном пиджаке нес перед собой на животе дубовый в черных обручах винный бочонок... Но богатырь в кепке, да к тому же красавец, все не показывался. С последней кучкой пассажиров ввалился, правда, с перрона высоченный мужчина лет под сорок с двумя отвисшими до пола авоськами, в которых вращались желто-золотые дыни. Красавцем его тоже нельзя было назвать, а на голове у него сидела цветастая тюбетейка.
И Даша задержала взгляд на оставшемся у входа одиноком молодом человеке в шляпе — белой панамке, сдвинутой на затылок; он был скорее низок ростом, плотен, широк в плечах, на его сизо-каштановом от загара лице выделялись черные, с желтоватым блеском, теплые глаза — едва ли и он мог сойти за красавца. Но, казалось, и он кого-то искал своими африканскими глазами... Завидев Дашу, он в ту же минуту решительно направился к ней; в одной руке у него был посылочный ящичек из фанеры, перевязанный шпагатом, в другой — дерматиновый чемоданчик.
— Даша, да? Даша? — прямо спросил он. — Мне Глеб описывал... Привет из Крыма, Даша! — У него получалось пышно «Дашша». — Я моментально признал. Глеб так и написал мне: «Пушкинская Ольга». А где он, Глеб?
— Ольга?.. Но почему? — Она почти обиделась: Ольга — это было что-то старомодное и вообще не самое привлекательное — она предпочла бы Сильвану Пампанини или Клаудиу Кардинале.
— Вылитая Ольга — мечта поэта! — успокоил ее молодой человек. — А я — Илья Коломийцев, тысяча девятьсот сорок второго года рождения, холост, русский, не судимый, особых примет нет. Будем знакомы... Где же он, Глеб?
И они вдвоем отправились в комнату милиции выручать Глеба. Рассказывая Коломийцеву, что тут приключилось, пока они ждали его, Даша все поглядывала на его шляпу; не выдержав, она спросила:
— Где ваша кепка? Вы не такой, как Глеб описывал.
Словно бы обрадовавшись, Коломийцев тут же снял панаму, обнажив наголо обритую голову.
— Сойдет — нет? — Он повертел шляпу в руке. — Купил перед самым отъездом. По-моему, ничего — капроновая, с лентой. По-моему — замечательная шляпа.
И он опять посадил ее на свою сине-каштановую голову.
...Впоследствии Даше казалось, что этот вечер, вернее, ночь с Ильей и Глебом была какой-то очень важной для нее, переломной — событием, которое остается в памяти, может быть, на всю жизнь, хотя ничего чрезвычайного как будто и не произошло. Добрались они втроем до головановского дома только в одиннадцатом часу — они поздно ушли из милиции. А Глеба и совсем не хотели отпускать, и если б не Коломийцев, его опять, конечно, задержали бы. Глеб, надо сказать, вел себя на допросе вызывающе — он был неуместно весел и даже не пытался скрыть свое отличное настроение: несерьезно отвечал лейтенанту, составлявшему протокол, острил, довольно неудачно, объявил, что «сожалеет по поводу ущерба, — как он выразился, — причиненного наружности пострадавших», — словом, его легко было принять за драчуна, которому недоступно раскаяние. А ее, Дашино, заявление, что пострадавшие от него граждане — двое пьяных хулиганов — навязывали ей свое знакомство и преследовали ее, не слишком помогло Глебу. Стиляжка с черной челкой — он оказался чертежником из архитектурной мастерской — бессовестно все отрицал, а другой, великовозрастный младенец с белокурым начесом, киномеханик «Мосфильма», с трудом шевеля припухшими губами, мямлил:
